Стихи Екатерины Горбовской

Когда в лесу бывает ночь,Лес продолжает жить.Ромашка–мать ромашку–дочьУчила ворожить. А их подслушал старый куст,Засохший и колючий.Он слушал и мотал на ус –На всякий случай.

Дед Мороз прошаркал мимоВ ночь под Новый год.Я шептала чье-то имя,А пришел не тот. Я не знала, что ответить,Он не знал, как быть.Он старался не заметить,Я — не нагрубить. Он сказал: «За наше счастье!»И налил вина.Он сказал: «Все в нашей власти.Ты мне так нужна…» …И моего лица овалОн так усердно целовал,Как будто сам подозревал,Что кто-то третий ревновал.

Он говорит, что там есть речка Остынь,Он говорит, что там такие звезды!Он говорит, что там растет ракита,Он говорит, его зовут Никита,Он говорит, что там полно малины,Он говорит, что медлить нет причины,Он говорит, что там ручная сойка… А я-то знаю: там изба да койка.

Часы прабабки кукуют глухо.В воздушных замках тепло и сухо.А город полон сплошных дождей,Ничейных кошек, чужих людей.Был город пасмурен, зол и сир,И было в городе все не так…А я мечтала исправить мир,Но, слава богу, не знала, как…

…Прийти на рынок без копейки денег,Понюхать розы и потрогать веник,И перепробовать все то, что разрешат —Капусту, творог, мед и виноград,Сказать, что мед — балованный, а творог —Не так уж и хорош, насколько дорог,И с чувством собственной законной правотыЕще раз перенюхать все цветы.

Шел пятый день любви, прошедшей даром.Шел пятый день того, что год спустяЯ назову безумьем и кошмаром.«Давай поженимся», — сказал ты мне шутя. А этот день уже был на исходе,И я, забыв про таявший пломбир,Смотрела, как зареванных выводятДетей из магазина «Детский мир». Я не хотела видеть циферблата —Твоих, моих и дядькиных часов,Я восхищалась тем, что ты усатый,И презирала тех, кто без усов.

Мы сидим в кафе «Метелица» —Не роман, а так — безделица,Мне вообще в любовь не верится,А тем более зимой. Тот, кто весел, — пусть смеется,Тот, кто хочет, — пусть добьется,А тебе еще придетсяПровожать меня домой.

Я плакала и закрывалаЛицо журналом «Крокодил».Меня кому-то жалко стало —Мне кто-то место уступил. Я плакала, себя кляня,За то, что — глупо, неуместно…А все смотрели на меня —Всем было очень интересно.

Весна прикинулась зимой —Бездарно как-то, неумело,И неопрятной бахромой,Висит метель. Мне надоело.А ты все про мои глаза,К тому же, не своими фразами:Сперва сказал, что бирюза,А под конец назвал алмазами.…А за окном опять метели,Когда же это прекратится?..Ну подожди хоть две недели,Я не могу сейчас влюбиться.

И почерк не моей руки, и канувшие даты —Мои смурные дневники конца семидесятых…Шестнадцать лет, семнадцать летВсе это было, или нет? …Дым сигарет, неясный свет,Стихи, похожие на бред,Аквариум, где сдохли рыбки…(Две грамматических ошибки.) И этот невозможный тип —Какого черта он прилип? —Ведь — все. Проехали. Привет.Иди гуляй себе — так нет:Решил, что мы теперь близкиДо самой гробовой доски……А я, как мышь, забилась в кресле,Чтоб он моих не трогал рук… А я все думала: «А если?..»А я все думала: «А вдруг?..»Но этот гад сказал: «Авось…»И в самом деле, обошлось… А дальше — странные значки,Две-три зачеркнутых строки,Девичий профиль, васильки, провал на месяц… Куда бы деть все это прочь,Чтоб не прочла однажды дочь —Лет через десять?..

Сходить с ума, сводить с ума —Я все освоила сама.И все усвоила вполне —Вы не тревожьтесь обо мне:Мне будет счастье — и без вас,Любима буду — и не раз —А десять, двадцать, тридцать, сто.Ах, боже мой, а дальше что?..

Вот и все. Уже время кончалось —Не осталось, совсем не осталось.Разве только лишь самая малость,Разве только лишь пара минут.Это женщина многое знала,Эта женщина все понимала,Но, вцепившись в рукав, умоляла:«Поклянись, что тебя не убьют!»И мужчина в ответ улыбнулся,Странно глядя куда-то вперед…«Не убьют», — он сказал — и запнулся,Потому что вдруг понял, что врет…Он к ее волосам прикоснулсяИ в глаза заглянуть не посмел…«Не убьют…» — и он снова запнулся,Потому что он лгать не умел.И когда пронеслось над перроном:«По вагонам! Пора по вагонам!» —Он ей долго махал из вагона,Растворившись в защитно-зеленом…Но вагоны уже уплывали,И колеса все громче стучали,И солдаты платформе кричали,Что обратно с победой придут…А потом они долго молчали,А потом табачок доставали.И колеса им всем обещали:«Не убьют,Не убьют,Не убьют…»

Привет, король бубновой масти.Ты появился в октябре,И я искала слово «счастье»В большом толковом словаре. Напрасно плакали чернилаНа строчках странного письма…Я не спрошу о том, что было, —Я все придумаю сама. Я все придумаю, как надо,Ни в чем не буду обличать —На лбу твоем — моя помада,Как всепрощения печать.

Как и все другие вечера,Этот вечер в восемь начинался.В девять ты сказал: «Ну, мне пора…»И опять до полночи остался. И опять я жарила омлет,И опять его пересолила,И опять несла какой-то бред,Думая, что весело шутила. А потом махала вслед рукой…Неужели я была такой?

Ты спал как сурок,Ты спал как убитый,Ты спал как убитый сурок. А я допивала наш чай недопитыйИ воспевала порок.Я верила в счастье, я верила в чудо —Так часто бывает с утра…Я вытерла пыль и помыла посуду —Я верила в силу добра… Я вспомнить старалась,Как делают тесто, —Хотелось сварганить пирог.Какое красивое слово «невеста»…Ты спал. Как убитый сурок…

А я не о тебе мечтала.И ты не обо мне мечтал.Я просто принца ждать устала.А ты принцессу ждать устал. Ты по душе придешься маме —И не дурак, и не пижон,А папа лишь вздохнет: «Бог с вами»,И не полезет на рожон. Мы купим телевизор, вазу,Я научусь готовить суп,А дверь, как только въедем, сразуОклеим пластиком — «под дуб».

Ты не ждал? А я пришла.Здравствуй, милый, как дела?Ты совсем уже не тот.Как ты прожил этот год? Да, любимый, в самом делеРовно год и две недели…Я соскучилась, родной…Познакомь меня с женой.

…Безумным смехом заходиться,Поверить линиям руки,Сбежать из дома с проходимцемИ разорвать черновики…А может, просто жить иначе:В тиши, в глуши, на дикой даче,Пейзажи гладью вышивать,Котенка в морду целоватьИ по ночам мечтать о принце,Подсев к открытому окну,Судьбе молиться на луну,Носить колечко на мизинце,И под пластинку АдамоПисать …

Мечется баба меж двух мужиковУмная баба — меж двух дураков.Первый — законный,Второй — ненаглядный —Ложь телефоновИ слежка в парадном, Лица соседейИ взгляды детей…Сколько в газетеПроблемных статей! —Их не читая, уж много веков —Мечется баба меж двух мужиков.

Вы были старше и умней,Вы почему-то были с ней,А я следила.Вы говорили так умно,А ей ведь было все равно,Она курила. Вы ей шептали о судьбе,Она жевала курабье,А я следила.Я не о вас.Я о себе.Я вас любила.

Медленно ползетЛифт вдоль этажей.Как же мне везетНа чужих мужей! Прислонясь к стене,Я кусаю рот,Потому что мне— Вообще везет.

Берег моря. На пескеДева мается в тоске.Волны ходят ходуном,Дева молит об одном: «Море, море, мой любимыйПусть вернется невредимый!»Дева плачет на ветру:«Он погибнет — я умру…» Но челнок приплыл под вечер,И она бежит навстречу,Осушив потоки слез:«Милый, что ты мне привез?»

«Сегодня на аренеВпервые перед вамиМадемуазель Эжени —С пантерами и львами!»«Сегодня на арене…» —Я комкаю афишу,Опять дрожат колени,Я ничего не слышу.Вокруг мелькают тени,Мне пудрят грудь и плечи…«Впервые на арене», —Звучит уж сотый вечер.Я наливаю бромаИ полстакана рома,И старый гардеробщик мне говорит:«Не трусь!»Я ничего не слышу, я ничего не вижу,Но я их ненавижуИ до смерти боюсь! И вот я перед вами —С пантерами и львами:Они сидят на тумбахИ на меня глядят!..Пока я молодая,Я слишком уж худая,Когда я разбабею —Они меня съедят.

Говаривала тетушка Ирена:«Живем от Мендельсона до Шопена…»Хранила пачку писем из Парижа —Их перечтя, шептала: «Ненавижу!» —И снова ненадолго убиралаВ шкатулку, а шкатулку — запирала.И что-то по-французски говорила,Раскладывая вечером пасьянс…А я еще французский не учила,Но понимала слово «мезальянс».

А один чудесный мальчикПосвятил мне странный стих.Он прочел, а я молчала.Я молчала — он притих.Я сказала: «Очень мило…»Мальчик вспыхнул горячо.Я неискренне спросила:«Может, что-нибудь еще?»Он сказал: «Да ради бога!» —А лицо такое злое…Успокоился немного,И прочел мне .