Стихи Эдвин арлингтона Робинсона

Державшийся всегда особнякомКлифф Клинтенхаген как-то пригласилМеня к себе и щедро угостил;Мы cлавно отобедали вдвоем.Потом он взял стаканы и виномОдин из них наполнил, а в другойНалил полынной горечи настойИ осушил полынь одним глотком. Он протянул мне сладкое вино,И я вскричал: — Что значит этот бред?И услыхал уклончивый ответ:— Да так уж у меня заведено.-И, судьбы наши взвесив и сравнив,Я понял вдруг, как счастлив этот Клифф.

У Западных ворот, Люк Хэвергол,Где стену плющ пылающий оплел,Замри и жди, и в сумерках листваНачнет ронять летучие словаО той, с которой рок тебя развел;Она зовет, чтоб место ты нашелУ Западных ворот, Люк Хэвергол,Люк Хэвергол. Восток лучи небес не озарят,И не заблещет твой полночный взгляд,Но Запад нам сулит исход иной —Там до рассвета тьма покончит с тьмой:Бог мертв, и листья по ветру летят,И в райских кущах воцарился ад.Восток лучи небес не озарят,Не озарят. Из гроба я шепчу в последний раз,Чтоб поцелуй на лбу твоем погас,—Он так горит, что не дает взглянутьНа твой горчайший, неизбежный путь,Где вера обручит навеки вас.Где ждет она тебя в урочный час.Из гроба я шепчу в последний раз,В последний раз. У Западных ворот, Люк Хэвергол,Где стену плющ пылающий оплел,Замри и слушай, как шуршит листва,Но не старайся уловить словаО той, с которой рок тебя развел;Лишь верь, что место ты себе нашелУ Западных ворот, Люк Хэвергол,Люк Хэвергол.

Минивер Чиви свой уделКлял и поры своей стыдился,Худел, мрачнел и сожалел,Что он родился. Минивер, предан старине,Пожалуй, если увидал быРыцаря в латах на коне,То заплясал бы. Минивер всех людских заботБежал и знал свое упрямо:Афины, Фивы, Камелот,Друзья Приама. Минивер плакал, что с былойСлавой ослабли нынче узы.-Бредет Романтика с сумой,И чахнут Музы. Минивер в Медичи влюбленЗаочно был, прельстясь их званьем.Как жаждал приобщиться онК их злодеяньям! Минивер будничность бранил,Узрев солдата в форме новой,И вспоминал про блеск брониСредневековой. Минивер золото презрел,Но забывал свое презренье,Когда терпел, терпел, терпел,Терпел лишенья. Минивер Чиви опоздалРодиться и чесал в затылке,Кряхтел, вздыхал и припадалВ слезах к бутылке.

Когда он выходил за свой порог,Мы, жители окраины, гляделиНа джентльмена с головы до ног,Гуляющего в царственном безделье. При этом он был скромен и уменИ счастлив оказать несчастным милость.Он первый всем отвешивал поклон,Он шел, и все вокруг него светилось. Он был богат — богаче королей,—Он был прекрасен,— и сказать по чести,Всяк полагал, что нет судьбы светлей,И жаждал быть на дивном этом месте. Мы трепетали, думая о нем,И кляли черствый хлеб, и спину гнули,А Ричард Кори тихим летним днем,Придя домой, отправил в сердце пулю.

До сей поры ее страшитБылое ослепленье;Один его любезный видВнушает отвращенье;Но что такое вид и страх,Когда в клонящихся годахЕй в одиночестве, впотьмахВлачиться по теченью? Хотя она давно умомПроникла в суть Иуды,Любви упрямой нипочемСоседей пересуды,А гордость — не одна онаСоюзу их подчинена…А он томится у окна,Он и его причуды. Его влекут в морской просторНевидимые нити,Цветистый осени уборЛишь прибавляет прыти;И пусть он ей все время врет —Так недвусмыслен жизни ход,Что вдруг она к нему прильнетС мольбою о защите. С кружащейся в глазах листвойВселяется смятенье;Прибой гудит за упокойПустого обольщенья;И дом с любовью неживойСтал ей спасительной норой;А городок звенит струнойПрямого осужденья. Мы скажем вам, стуча по лбу,Все то, что есть на деле,Как будто чью-нибудь судьбуХоть раз понять сумели,Как будто дар нам вещий данИ на ее самообманЕе глазами сквозь дурманМы много раз смотрели. И вот — мы к ним не пристаем;Уж коль они такие,Пускай колеблются вдвоемПо прихоти стихии;Они же, творя всерьез,—Чета безлиственных березИли к пучине под откосБредущие слепые.

Однажды ночью старый Ибен ФладНа полдороге между городкомИ той забытой будкой на горе,В которой был его последний дом,Остановился, ибо не спешил,И, сам себе ответив на вопрос,Что любопытных нет ни впереди,Ни сзади, церемонно произнес: — Ах, мистер Флад; опять на убыль годИдет среди желтеющих дубрав;«Пернатые в пути,— сказал поэт,—Так выпьем за пернатых!» — И, поднявНаполненную в лавочке бутыль,Он сам себе под круглою лунойС поклоном отвечал: — Ах, мистер Флад,Ну, разве за пернатых по одной.- В бесстрашных латах раненых надеждСреди дороги горд и одинок,Он возвышался, как роландов дух,Вотще трубящий в молчаливый рог.А снизу из темнеющих домовПриветный, еле различимый хорБылых друзей, ушедших навсегда,Касался слуха и туманил взор. Как мать свое уснувшее дитя,С великим тщаньем, чтоб не разбудить,Он опустил бутыль, держа в уме,Что в жизни многое легко разбить;Но, убедившись, что бутыль стоитПотверже, чем иные на ногах,Он отошел на несколько шаговИ гостя встретил словно бы в дверях: — Ax, мистер Флад, пожалуйте ко мне,Прошу! Давненько я не видел вас.Который год уж минул с той поры,Когда мы выпили в последний раз.-Он указал рукою на бутыльИ дружески привел себя назадИ, соглашаясь, сипло прошептал:— Ну как не выпить с вами, мистер Флад? Благодарю. Ни капли больше, сэр.Итак, «мы пьем за старые года».-Ни капли больше пить его емуУговорить не стоило труда,Поскольку, обнаружив над собойДве полные луны, он вдруг запел,И весь ночной серебряный пейзажЕму в ответ созвучно зазвенел: — «За старые года…» — Но, захрипев,Он оборвал торжественный зачинИ сокрушенно осмотрел бутыль,Вздохнул и оказался вновь один.Не мною проку двигаться вперед,И повернуть назад уже нельзя —Чужие люди жили в тех домах,Где отжили старинные друзья.