Стихи Дмитрия Быкова — самые популярные.

Дмитрий Быков (род. 1967) — русский писатель, поэт и критик, один из самых известных и плодовитых интеллектуалов современной России. Его биографии Пастернака, Окуджавы и других классиков стали событиями в литературной жизни. Как поэт Быков остроумен, злободневен и технически виртуозен. Он ведёт поэтические мастерские и выступает с публичными лекциями о русской литературе. Быков — один из самых заметных голосов современной русской культуры, не боящийся говорить то, что думает.

Дмитрий Быков • 262 стихотворения
Читайте все стихи Дмитрия Быкова онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все

На самом деле мне нравилась только ты, мой идеал
и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои
черты, и это с ними меня мирило.

Пока ты там, покорна своим страстям, летаешь
между Орсе и Прадо, — я, можно сказать, собрал
тебя по частям. Звучит ужасно, но это правда.

Одна курноса, другая с родинкой на спине, третья
умеет все принимать как данность. Одна не чает
души в себе, другая — во мне (вместе больше не попадалось).

Одна, как ты, со лба отдувает прядь, другая вечно
ключи теряет, а что я ни разу не мог в одно все это
собрать — так Бог ошибок не повторяет.

И даже твоя душа, до которой ты допустила меня
раза три через все препоны, — осталась тут, вопло-
тившись во все живые цветы и все неисправные телефоны.

А ты боялась, что я тут буду скучать, подачки сам
себе предлагая. А ливни, а цены, а эти шахиды,
а роспечать? Бог с тобой, ты со мной, моя дорогая.

2003

0

Приговоренные к смерти,
наглые он и она,
Совокупляются, черти, после бутылки
вина.
Чтобы потешить расстрельную братию,
Всю корпорацию их носфератию
В этот разок!
Чтобы не скучно смотреть
надзирателю
Было в глазок.
Приговоренные к смерти,
не изменяясь в лице,
В давке стоят на концерте,
в пробке стоят на Кольце,
Зная, что участь любого творения –
Смертная казнь через всех
растворение
В общей гнильце,
Через паденье коня, аэробуса,
Через укус крокодилуса, клопуса,
Мухи цеце,
Через крушение слуха и голоса,
Через лишение духа и волоса,
Фаллоса, логоса, эроса, локуса,
Да и танатоса в самом конце.
Приговоренные к смерти спорят
о завтрашнем дне.
Тоже, эксперт на эксперте!
Он вас застанет на дне!
Приговоренные к смерти преследуют
Вас и меня.
Приговоренные к смерти обедают,
Приговоренные к смерти не ведают
Часа и дня.
О, как друг друга они отоваривают —
в кровь, в кость, вкривь, вкось,
К смерти друг друга они приговаривают и приговаривают «Небось!».
Как я порою люблю человечество –
Страшно сказать.
Не за казачество, не за купечество,
Не за понятия «Бог» и «Отечество»,
Но за какое-то, б…дь, молодечество,
Е… твою мать.

0

…И если даже, — я допускаю, —
Отправить меня на Северный полюс,
И не одного, а с целым гаремом,
И не во времянку, а во дворец;

И если даже — вполне возможно —
Отправить тебя на самый экватор,
Но в окружении принцев крови,
Неотразимых, как сто чертей;

И если даже — ну, предложим —
Я буду в гареме пить ркацители,
А ты в окружении принцев крови
Шампанским брызгать на ананас;

И если даже — я допускаю,
И если даже — вполне возможно,
И если даже — ну, предположим, —
Осуществится этот расклад,

То все равно в какой-то прекрасный
Момент — о, как он будет прекрасен! —
Я расплююсь со своим гаремом,
А ты разругаешься со своим,

И я побегу к тебе на экватор,
А ты ко мне — на Северный полюс,
И раз мы стартуем одновременно
И с равной скоростью побежим,

То, исходя из законов движенья
И не сворачивая с дороги,
Мы встретимся ровно посередине…
А это как раз и будет Москва!

1987

0

Жизнь выше литературы, хотя скучнее стократ.
Все наши фиоритуры не стоят наших затрат.
Умение строить куры, искусство уличных драк —
Все выше литературы. Я правда думаю так.

Покупка вина, картошки, авоська, рубли, безмен
Важнее спящих в обложке банальностей и подмен.
Уменье свободно плавать в пахучей густой возне
Важнее уменья плавить слова на бледном огне.

Жизнь выше любой удачи в познании ремесла,
Поскольку она богаче названия и числа.
Жизнь выше паскудной страсти ее загонять в строку,
Как целое больше части, кипящей в своем соку.

Искусство — род сухофрукта, ужатый вес и объем,
Потребный только тому, кто не видел фрукта живьем.
Страдальцу, увы, не внове забвенья искать в труде,
Но что до бессмертия в слове — бессмертия нет нигде.

И ежели в нашей братье найдется один из ста,
Который пошлет проклятье войне пера и листа,
И выскочит вон из круга в размокнутый мир живой —
Его обниму, как друга, к плечу припав головой.

Скорее туда, товарищ, где сплавлены рай и ад
В огне веселых пожарищ, — а я побреду назад,
Где светит тепло и нежаще убогий настольный свет —
Единственное прибежище для всех, кому жизни нет.

1996

0

Среди пустого луга,
В медовой дымке дня
Лежит моя подруга,
Свернувшись близ меня.

Цветет кипрей, шиповник,
Медвяный травостой,
И я, ее любовник,
Уснул в траве густой.

Она глядит куда-то
Поверх густой травы,
Поверх моей косматой
Уснувшей головы —

И думает, какая
Из центробежных сил
Размечет нас, ломая
Остатки наших крыл.

Пока я сплю блаженно,
Она глядит туда,
Где адская геенна
И черная вода,

Раскинутые руки,
Объятье на крыльце,
И долгие разлуки,
И вечная — в конце.

Пока ее геенной
Пугает душный зной —
Мне снится сон военный,
Игрушечный, сквозной.

Но сны мои не вещи,
В них предсказаний нет.
Мне снятся только вещи,
И запахи, и цвет.

Мне снится не разлука,
Чужая сторона,
А заросли, излука
И, может быть, она.

И этот малахитный
Ковер под головой —
С уходом в цвет защитный,
Военно-полевой.

Мне снятся автоматы,
Подсумки, сапоги,
Какие-то квадраты,
Какие-то круги.

2000

0

Пока их отцы говорили о ходе
Столичных событий, о псовой охоте,
Приходе зимы и доходе своем,
А матери — традиционно — о моде,
Погоде и прочая в этом же роде,
Они за диваном играли вдвоем.

Когда уезжали, он жалобно хныкал.
Потом, наезжая во время каникул,
Подросший и важный, в родительский дом,
Он ездил к соседям и видел с восторгом:
Она расцветает! И все это время
Они продолжали друг друга любить.

Потом обстоятельства их разлучили —
Бог весть, почему. По какой-то причине
Все в мире случается наоборот.
Явился хлыщом — развращенный, лощеный,
И вместо того, чтоб казаться польщенной,
Она ему рраз — от ворот поворот!..

Игра самолюбий. С досады и злости —
За первого замуж. Десяток набросьте
Унылых, бесплодных, томительных лет
Он пил, опустился, скитался по свету,
Искал себе дело… И все это время
Они продолжали друг друга любить.

Однажды, узнав, что она овдовела,
Он кинулся к ней — и стоял помертвело,
Хотел закричать — и не мог закричать.
Они друг на друга смотрели бесслезно
И оба уже понимали, что поздно
Надеяться заново что-то начать.

Он бросился прочь… и отсюда — ни звука:
Ни писем, ни встречи. Тоска и разлука.
Они доживали одни и поврозь.
Он что-то читал, а она вышивала,
И плакали оба… и все это время
Они продолжали друг друга любить.

А все это время кругом бушевали
Вселенские страсти. Кругом убивали.
От пролитой крови вскипала вода.
Империя рушилась, саваны шились,
И кроны тряслись, и короны крошились,
И рыжий огонь пожирал города.

Вулканы плевались камнями и лавой,
И гибли равно виноватый и правый.
Моря покидали свои берега.
Ветра вырывали деревья с корнями.
Земля колыхалась… и все это время
Они продолжали друг друга любить.

Клонясь, увядая, по картам гадая,
Беззвучно рыдая, безумно страдая,
То губы кусая, то пальцы грызя,
Сходили на нет, растворялись бесплотно,
Но знали безмолвно и бесповоротно,
Что вместе — нельзя и отдельно — нельзя,

Так жили они до последнего мига —
Несчастные дети несчастного мира,
Который и рад бы счастливее стать,
Да все не умеет: то бури, то драки,
То придурь влюбленных… и все это время…

О Господи Боже, да толку-то что!

1989

0

Я дыра, я пустое место, щель, зиянье, дупло, труха,
Тили-тили-тесто, невеста в ожидании жениха,
След, который в песке оттиснут, знак, впечатанный в известняк,
Тот же выжженный ствол (фрейдистов просят не возбуждаться так).

Я дыра, пустота, прореха, обретающая черты // этих 2 строк
Лишь при звуке чужого эха, по словам другой пустоты. // в «Последнем времени» нет
Все устроенные иначе протыкают меня рукой.
Я не ставлю себе задачи и не знаю, кто я такой.
Я дыра, я пространство между тьмой и светом, ночью и днем,
Заполняющее одежду — предоставленный мне объем.
Лом, оставшийся от прожекта на штыки его перелить.
Дом, который построил некто, позабыв его населить.

Я дыра, пустота, пространство, безграничья соблазн и блуд,
Потому что мои пристрастья ограничены списком блюд,
Я дыра, пустота, истома, тень, которая льнет к углам,
Притяженье бездны и дома вечно рвет меня пополам,
Обе правды во мне валетом, я не зол и не милосерд,
Я всеядный, амбивалентный полый черт без примет и черт,
Обезличенный до предела, не вершащий видимых дел,
Ощущающий свое тело лишь в присутствии прочих тел,
Ямка, выбитая в твердыне, шарик воздуха в толще льда,
Находящий повод к гордыне в том, что стоит только стыда.

Я дыра, пролом в бастионе, дырка в бублике, дверь в стене
Иль глазок в двери (не с того ли столько публики внемлет мне?),
Я просвет, что в тучах оставил ураган, разгоняя мрак,
Я — кружок, который протаял мальчик, жмущий к стеклу пятак,
Я дыра, пустота, ненужность, образ бренности и тщеты,
Но попавши в мою окружность, вещь меняет свои черты.

Не имеющий ясной цели, называющий всех на вы,
Остающийся на постели оттиск тела и головы,
Я — дыра, пустота, никем не установленное лицо,
Надпись, выдолбленная в камне, на Господнем пальце кольцо.

1995

0

И все поют стихи Булата
На этом береге высоком…
Юнна Мориц

На одном берегу Окуджаву поют
И любуются вешним закатом.
На другом берегу подзатыльник дают
И охотно ругаются матом.

На одном берегу сочиняют стихи,
По заоблачным высям витают,
На другом берегу совершают грехи
И почти ничего не читают.

На другом берегу зашибают деньгу
И бахвалятся друг перед другом,
И поют, и кричат… а на том берегу
Наблюдают с брезгливым испугом.

Я стою, упираясь руками в бока,
В берега упираясь ногами,
Я стою. Берега разделяет река,
Я как мост меж ее берегами.

Я как мост меж двумя берегами врагов
И не знаю труда окаянней.
Я считаю, что нет никаких берегов,
А один островок в океане.

Так стою, невозможное соединя,
И во мне несовместное слито,
Потому что с рожденья пугали меня
Неприязненным словом «элита»,

Потому что я с детства боялся всего,
Потому что мне сил не хватало,
Потому что на том берегу большинство,
А на этом достаточно мало…

И не то чтобы там, на одном берегу,
Были так уж совсем бездуховны,
И не то чтобы тут, на другом берегу,
Были так уж совсем безгреховны, —

Но когда на одном утопают в снегу,
На другом наслаждаются летом,
И совсем непонятно на том берегу
То, что проще простого на этом.

Первый берег всегда от второго вдали,
И увы, это факт непреложный.
Первый берег корят за отрыв от земли —
Той, заречной, противоположной.

И когда меня вовсе уверили в том, —
А теперь понимаю, что лгали, —
Я шагнул через реку убогим мостом
И застыл над ее берегами,

И все дальше и дальше мои берега,
И стоять мне недолго, пожалуй,
И во мне непредвиденно видят врага
Те, что пели со мной Окуджаву…

Одного я и вовсе понять не могу
И со страху в лице изменяюсь, —
Что с презрением глядят на другом берегу,
Как шатаюсь я, как наклоняюсь,

Как руками машу, и сгибаюсь в дугу,
И держусь на последнем пределе…
А когда я стоял на своем берегу,
Так почти с уваженьем глядели!..

1986

0

Снизу пшикнул сжатый воздух. Люди
вышли на перрон.
В.Антонов, «Графоман».

В пригородной электричке, грязной, мерзлой, нежилой, наблюдаю по привычке лица
едущих со мной. Вот у двери мерзнет шлюха — запахнула пальтецо. Отрешенная
старуха солит серое яйцо. Некто углубился в чтенье — «Труд», вторая полоса.
Лыжница от ожиренья хочет убежать в леса. Парень в рыжем полушубке, лет
примерно двадцати, обнимает девку в юбке типа «Господи, прости!».

Ненавижу приоткрытость этих пухлых, вялых губ, эту чахлую небри- тость, эти
брови, этот чуб, ненавижу эту руку на податливом плече, эту скуку, эту суку!
Ненавижу вообще!

Подмосковные пейзажи, вы мучительны весной! Над кустарником и да- же над
полоскою лесной — дух безлюдья, неуюта, холод, пустота, пе- чаль… Если он
и мил кому-то, то волкам, и то едва ль. В этих ветках оголенных и на улицах
пустых — горечь ветров раскаленных и степей не- обжитых. Одинокий призрак
стога, почерневшие дома… И железная дорога безысходна и пряма.

Ветер носит клочья дыма, бьется в окна, гнет кусты. Носит пачку с маркой
«Прима» и газетные листы, и бумажку от конфеты, выцветшую от дождей,
и счастливые портреты звезд, героев и вождей, и пластмассовые вилки,
и присохшие куски, корки, косточки, обмылки, незашитые носки, отлетевшие
подметки, оброненные рубли, — тени, призраки, ошметки наших ползаний в пыли.
Непристойные картинки, пыль, троллейбусный билет, прошлогодние снежинки
и окурки сигарет.

Выдох на последнем слоге, вход, и выдох, и опять!

Уберите ваши ноги!

Дайте голову поднять!

1986

0

Пусть так. Я прав.
Р.-М. Рильке

Мечтая о надежности семьи,
Забыв о детских бреднях, юных сплетнях,
Любимейшие девушки мои
Выходят замуж за сорокалетних.
Они звонят меня предупредить, —
Уже почти как друга или брата, —
Они с улыбкой просят заходить,
Но радуются как-то виновато.

Есть выбор: дом-гора и дом-дыра.
Нора, где скрип пера и плачут дети.
Что я могу вам дать? А вам пора:
Написан Вертер. Не держу. Идите.

Пусть так. Он прав. Ты с ним. Вы есть. Нас нет.
Прощай. Я буду тени незаметней.
Когда-нибудь мне будет сорок лет.
Я встречусь со своей двадцатилетней.
Я встречу взгляд ее бездонных глаз.
Она не отведет их. Так и выйдет.
И юноша, родившийся сейчас, —
О наш удел! — меня возненавидит.

Прости меня, о юноша! Прости!
Не шляйся по Москве, не бей бутылок,
Сумей зажать отчаянье в горсти
И не бросай проклятий ей в затылок:
Все таковы они! Пусть так. Я прав.
Их дело — глотку драть в семейных ссорах,
А наш удел — закусывать рукав
И выжидать, когда нам будет сорок.

О юноша! Найди довольно сил
Не закоснеть в отчаянье и злобе,
Простить ее, как я ее простил,
И двинуть дальше, захромав на обе,
Уйти из дома в каплющую тьму
В уже ненужной новенькой «аляске»
И написать послание тому,
Кто дрыгает ножонками в коляске.

1989

0

Понимаю своих врагов. Им и вправду со мною плохо.
Как отчетлива их шагов неизменная подоплека!
Я не вписываюсь в ряды, выпадая из парадигмы
Даже тех страны и среды, что на свет меня породили,
И в руках моих мастерок — что в ряду овощном фиалка.
Полк, в котором такой стрелок, неизбежно терпит фиаско.
Гвозди гнутся под молотком, дно кастрюли покрыла копоть,
Ни по пахоте босиком, ни в строю сапогом протопать.
Одиночество — тяжкий грех. Мне чужой ненавистен запах.
Я люблю себя больше всех высших принципов, вместе взятых.
Это только малая часть. Общий перечень был бы долог.
Хватит названного — подпасть под понятье «полный подонок».

Я и сам до всего допер. Понимаю сержанта Шмыгу,
Что смотрел на меня в упор и читал меня, будто книгу:
Пряжка тусклая на ремне, на штанах пузыри и пятна —
Все противно ему во мне! Боже, как это мне понятно!
Понимаю сержантский гнев, понимаю сверстников в школе —
Но взываю, осатанев: хоть меня бы кто понял, что ли!
Человек — невеликий чин. Положенье мое убого.
У меня не меньше причин быть скотиной, чем у любого.

Кошка, видя собственный хвост, полагает, что все хвостаты,
Но не так-то я, видно, прост, как просты мои супостаты.
Оттого-то моей спине нет пощады со дня рожденья,
И не знать состраданья мне, и не выпросить снисхожденья,
Но и гордости не заткнуть. Выше голову! Гей, ромале!
Я не Шмыга какой-нибудь, чтобы все меня понимали.

0

Президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга (в 2005 г.)
отказалась приезжать в Россию на предстоящий праздник Победы.

Недавно Вике-Фрейберга (она
рулит покуда Латвией свободной)
сказала, что она раздражена
российской хамоватостью природной.

Мы не вольны, промолвила она,
внушить манеры русскому соседу.
Пускай они там пиво пьют до дна
за эту их несчастную Победу,

пусть на газете чистят воблин бок
и, оторвав куски от рыбьей тушки,
под рев гармони шпарят назубок
свои неэстетичные частушки

— нам варваров исправить не дано.
История загонит их в парашу.
Мы будем пить не пиво, а вино,
и не за их победу, а за нашу.

Простите этот вольный перевод,
но суть сводилась к этому, ей-богу.
Итак, латвийский доблестный народ
не хочет пить за нашу Перемогу*.

Не мне Европу гордую учить,
— ее авторитет не поколеблен,
— но Фрейбергу я должен огорчить.
Она, похоже, будет в меньшинстве, блин.

Не зря полки шагали на убой.
Не только в Новом, но и в Старом Свете
за ту победу станет пить любой,
раскладывая воблу на газете.

И англичане, дружно разложив
на свежей Times бекон и чикен-карри,
поднимут крепкий эль за тех, кто жив
из тех, кто фрицам надавал по харе.

Французы, разложив на «Фигаро»
свои сыры и жирные паштеты,
— о, как течет слюной мое перо,
о, Франция упитанная, где ты!

— поднимут тост среди парижских крыш
за тех, кто в Resistance отличился,
а вовсе не за тех, кто сдал Париж
и под Виши от страха обмочился.

И даже в Штатах, кажется, полно
таких, что в память доблестного года
свое калифорнийское вино
закусят сочным лобстером Кейп-Кода

— и, положив на «Вашингтонский пост»
отваренного краба-исполина,
возьмут его за ярко-красный хвост
и скажут: «Ну, за взятие Берлина!»

О Вайра! Я пишу вам из Москвы.
Простите, я известный безобразник.
Мы выживем, ей-богу, если вы
в Россию не поедете на праздник.

Пятнадцать лет мы, кажется, живем
без Латвии — пленительной простушки,
и нашу воблу жесткую жуем
и распеваем грубые частушки.

И пусть глава свободных латышей,
угрюмая, как гордая гиена,
разложит пару заячьих ушей
на доблестном таблоиде Diena**

— оскалится, как нильский крокодил,
который плачет, если безутешен,
— и выпьет не за тех, кто победил,
а за того, кто в Нюрнберге повешен.

0

1.

След овальный, и точкой — каблук.
Так сказать, восклицательный знак.
Соблазнительна тема разлук
С переходом в табак и кабак.

Но не тронет меня этот снег,
Этот снег и следы твоих ног.
Не родился еще человек,
Без которого я бы не мог.

2.

Август — август, мой месяц — анапест !
Так тепло не бывало давно.
На скамейке стирается надпись
«Алексей плюс Наташа равно»…

Над рекой ветерок повевает,
Есть свобода и, в общем, покой.
А счастливой любви не бывает.
Не бывает совсем никакой.

3.

Мне снилось, что ты вернулась, и я простил.
Красивое одиночество мне постыло.
Мы выпили чаю, а следом легли в постель,
И я прошептал, задыхаясь, уже в постели:

«А этот-то как же, этот?..» — во сне, и то
Я помнил о нем, как вину не забыть давилен.
«Ах, этот, который?.. — смеясь, отвечала ты.
— А ну их всех. Закаялась. Ты доволен?»

И долго, долго потом лежу на спине,
Застигнутый августовским поздним рассветом
И мыслью о том, что спишь не одна; во сне
Не видишь меня, а если видишь,то не
Напишешь вольным размером стихов об этом.

4.

Ладно б гений, пускай хоть изгой,-
Но с рожденья ни тот, ни другой,
Приживаясь в родной подворотне,
Жил, как тысячи, думал, как сотни, —

Но не прячется шило в мешке!
И жуешь на своем пятачке
Черствый хлеб круговой обороны —
Черной участи белой вороны.

5.

Все больше нас, кто позабыл о смысле
Всей этой странной, грустной чехарды,
В которой мы безвременно закисли
И все-таки по-прежнему горды.

И сам я, зубы положив на полку,
Все в той же ступе желчь свою толку
И усмехаюсь, наблюдая в щелку,
Как прибывает нашего полку.

6.

Никого не держу за врагов.
Побратимов мне тоже не надо.
Все мы люди из разных кругов
Повседневного общего ада.

И с привычною дрожью в ногах
Пожимаю вам руки, прощаюсь…
Может быть, мы и в тех же кругах,
Просто я против стрелки вращаюсь.

7.

Ночью тебе неспокойно,
Все-то ты плачешь, коришь…
«Холодно, холод какой-то
В доме твоем,- говоришь, —

Он и в предутренней дреме
Душу томит, леденя»…
Холодно жить в моем доме
Тем, кто не любит меня.

8.

Все нам кажется, что мы
Недостаточно любимы.
Наши бедные умы
В этом непоколебимы.

И ни музыка, ни стих
Этой грусти не избудет,
Ибо больше нас самих
Нас никто любить не будет.

9.

Все сказано. И даже древний Рим
С пресыщенностью вынужден мириться.
Все было. Только ты неповторим
И потому — не бойся повториться.

Жизнь тратили в волшбе и ворожбе,
Срывались в бездны, в дебри залезали…
Пиши, приятель, только о себе:
Все остальное до тебя сказали.

10.

Неохотно, мучнисто светает.
Неуверенный птичий галдеж.
Мне с тобой-то тебя не хватает,-
Что же будет, когда ты уйдешь?

Вид в окошко: труба водостока,
Ветки, галки, белье на ветру…
Мне и здесь-то уже одиноко,
Что же будет, когда я умру?

11. Из рассказов о новых людях.

Новые рады заморским гостям,
Старые — только татарам.
Старые люди идут по костям,
Новые люди — по старым.

В стае соратников холодно мне,
В стаде противников — тесно…
Нету мне места на этой Земле.
Это и есть мое место.

12.

…Повторяя: «Суди его Бог»,
Разводя безнадежно руками…
Н.А.Некрасов.

Что я делал? Орал на жену
И за всей этой скукой и злобой,
Проклиная себя и страну,

Ждал какой-нибудь жизни особой.

Не дождавшись, бесславно подох,
Как оно и ведется веками.
Что поделать? Суди меня Бог,
Разводя безнадежно руками.

13.

Все меньше верится надежде,
Все меньше значат письмена,
И жизнь, казавшаяся прежде,
Все больше смахивает на.

И наш отряд не то что выбит,
Но остается без знамен.
Читатель ждет уж рифмы «Выход»,
А выйти можно только вон.

14.

Друг друга мы любили. Мы насморком болели
И потому сопели сильнее, чем обычно.
Мы терлись друг об друга сопливыми носами,
Нас сотрясали волны любовного озноба,
Мы оба задыхались, друг друга обдавая
Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным.

В окне горели ветки в осенней лихорадке,
В лесах бродила осень — чахоточная дева,
По желтизне багрянец, болезненный румянец,
И небо так синело, как будто в день последний.

15.

Выйдешь в ночь — заблудиться несложно,
Потому что на улице снежно,
Потому что за окнами вьюжно.
Я люблю тебя больше, чем можно,
Я люблю тебя больше, чем нежно,
Я люблю тебя больше, чем нужно.

Так люблю — и сгораю бездымно,
Без печали, без горького слова,
И надеюсь,что это взаимно,
Что само по себе и не ново.

1989-1995
// В «Последнем времени» имеется существенно другой вариант.

0

Оторвется ли вешалка у пальто,
Засквозит ли дырка в кармане правом,
Превратится ли в сущее решето
Мой бюджет, что был искони дырявым, —

Все спешу латать, исправлять, чинить,
Подшивать подкладку, кроить заплатку,
Хоть и кое-как, на живую нить,
Вопреки всемирному беспорядку.

Ибо он не дремлет, хоть спишь, хоть ешь,
Ненасытной молью таится в шубе,
Выжидает, рвется в любую брешь,
Будь то щель в полу или дырка в зубе.

По ночам мигает в дверном глазке —
То очнется лампочка, то потухнет, —
Не побрезгует и дырой в носке
(От которой, собственно, все и рухнет).

Торопясь, подлатываю ее,
Заменяю лампочку, чтоб сияла,
Защищаю скудное бытие,
Подтыкаю тонкое одеяло.

Но и сам порою кажусь себе
Неучтенной в плане дырой в кармане,
Промежутком, брешью в чужой судьбе,
А не твердым камнем в Господней длани.

Непорядка признак, распада знак,
Я соблазн для слабых, гроза для грозных,
Сквозь меня течет мировой сквозняк,
Неуютный хлад, деструктивный воздух.

Оттого скудеет день ото дня
Жизнь моя, клонясь к своему убытку.
Это мир подлатывает меня,
Но пока еще на живую нитку.

1996

0

У рядового Таракуцы Пети
Не так уж много радостей на свете:
В их спектре, небогатом и простом, —
Солдатский юмор, грубый и здоровый,
Добавка, перепавшая в столовой,
Или письмо, — но о письме потом.

Сперва — о Пете. Петя безграничен.
Для многих рост его уже привычен,
Но необычен богатырский вес,
И даже тем, что близко с ним знакомы,
Его неимоверные объемы
Внушают восхищенный интерес.

По службе он далек от совершенства,
Но в том находит высшее блаженство,
Чтоб делать замечанья всем подряд,
И к этому уже трудней привыкнуть, —
Но замолкает, ежели прикрикнуть,
И это означает: трусоват.

Зато в столовой страх ему неведом.
Всегда не наедаясь за обедом,
Он доедает прямо из котла.
Он следует начальственным заветам,
Но несколько лениво… и при этом
Хитер упрямой хитростью хохла.

Теперь — письмо. Солдаты службы срочной
Всегда надежды связывают с почтой,
Любые разъясненья ни к чему,
И сразу, избежав длиннот напрасных,
Я говорю: у Пети нынче праздник,
Пришло письмо от девушки ему.

Он говорит: «Гы-гы! Вложила фотку!»
Там, приложив платочек к подбородку
И так отставив ножку, чтоб слегка
Видна была обтянутая ляжка,
Девица, завитая под барашка,
Мечтательно глядит на облака.

Все получилось точно, как в журнале,
И Петя хочет, чтобы все узнали,
Какие в нас-де дамы влюблены.
Кругом слезами зависти зальются,
Увидевши, что Петя Таракуца
Всех обогнал и с этой стороны!

И он вовсю показывает фото,
И с ужина вернувшаяся рота
Рассматривает лаковый квадрат,
Посмеиваясь: «Надо ж! Эка штука!» —
И Петя нежно повторяет: «Су-у-ука»
Как минимум, пятнадцать раз подряд.

…Усталые, замотанные люди
Сидят и смотрят фильм о Робин Гуде.
Дежурный лейтенант сегодня мил,
По нашей роте он один из лучших,
И на экране долговязый лучник
Прицелился в шерифовских громил.

Я думаю о том, что все мы братья,
И все равны, и всех хочу принять я, —
Ведь где-то там, среди надзвездных стуж,
Превыше облаков, густых и серых,
В сверкающих высотах, в горних сферах —
Витает сонм бессмертных наших душ!..

Отважный рыцарь лука и колчана
Пускает стрелы. Рота замолчала:
Ужель его сегодня окружат?
Играет ветер занавесью куцей,
И я сижу в соседстве с Таракуцей
И думаю о том, что он мой брат.

1987

0

Если б молодость знала и старость могла —
Но не знает, не может; унынье и мгла,
Ибо знать — означает не мочь в переводе.
Я и сам ещё что-то могу потому,
Что не знаю всего о себе, о народе
И свою неуместность нескоро пойму.

Невозможно по карте представить маршрут,
Где направо затопчут, налево сожрут.
Можно только в пути затвердить этот навык
Приниканья к земле, выжиданья, броска,
Перебежек, подмен, соглашений, поправок, —
То есть Господи Боже, какая тоска!

Привыкай же, душа, усыхать по краям,
Чтобы этой ценой выбираться из ям,
не желать, не жалеть, не бояться ни слова,
ни ножа; зарастая коростой брони,
привыкай отвыкать от любой и любого
И бежать, если только привыкнут они.

О сужайся, сожмись, забывая слова,
Предавая надежды, сдавая права,
Усыхай и твердей, ибо наша задача —
не считая ни дыр, ни заплат на плаще,
не любя, не зовя, не жалея, не плача,
Под конец научиться не быть вообще.

0