Стихи Дмитрия Быкова

Поэту мужества не надо.Поэт стоит в другом ряду.Орфей, вернувшийся из ада,Стыдится петь: он был в аду. Он видел стонущие тениПод сенью призрачных ветвей.Он слышал их глухие пени.Теперь он больше не Орфей. Огнем подземного пожараНе закален, но опален,Одной ценой — потерей дараЗа выживанье платит он. Того, кто выжил, мир караетПерерожденьем естества:В нем отмирает, выгораетВсе то, чем музыка жива. Пока кругом не пахнет серой,Она лепечет свой пароль,Она живет дурацкой веройВ свою особенную роль, Еще не ведая, что отзыв —Больница, желтый дом, тюрьма,И что она не смысл и воздух,А крем на торте из дерьма. Поэту мужества не надо.Беда нас губит на корню.Не слышит Божеского ладаДуша, одетая в броню. Мы различим дыханье адаВ нежнейших майских облаках,В ночной росе, в цветенье сада,В бутонах, гроздьях, мотыльках.

Приговоренные к смерти,наглые он и она,Совокупляются, черти, после бутылкивина.Чтобы потешить расстрельную братию,Всю корпорацию их носфератиюВ этот разок!Чтобы не скучно смотретьнадзирателюБыло в глазок.Приговоренные к смерти,не изменяясь в лице,В давке стоят на концерте,в пробке стоят на Кольце,Зная, что участь любого творения –Смертная казнь через всехрастворениеВ общей гнильце,Через паденье коня, аэробуса,Через укус крокодилуса, клопуса,Мухи цеце,Через крушение слуха и голоса,Через лишение духа и волоса,Фаллоса, логоса, эроса, локуса,Да и танатоса в самом конце.Приговоренные к смерти спорято завтрашнем дне.Тоже, эксперт на эксперте!Он вас застанет на дне!Приговоренные к смерти преследуютВас и меня.Приговоренные к смерти обедают,Приговоренные к смерти не ведаютЧаса и дня.О, как друг друга они отоваривают —в кровь, в кость, вкривь, вкось,К смерти друг друга они приговаривают и приговаривают «Небось!».Как я порою люблю человечество –Страшно сказать.Не за казачество, не за купечество,Не за понятия «Бог» и «Отечество»,Но за какое-то, б…дь, молодечество,Е… твою мать.

Пока их отцы говорили о ходеСтоличных событий, о псовой охоте,Приходе зимы и доходе своем,А матери — традиционно — о моде,Погоде и прочая в этом же роде,Они за диваном играли вдвоем. Когда уезжали, он жалобно хныкал.Потом, наезжая во время каникул,Подросший и важный, в родительский дом,Он ездил к соседям и видел с восторгом:Она расцветает! И все это времяОни продолжали друг друга любить. Потом обстоятельства их разлучили —Бог весть, почему. По какой-то причинеВсе в мире случается наоборот.Явился хлыщом — развращенный, лощеный,И вместо того, чтоб казаться польщенной,Она ему рраз — от ворот поворот!.. Игра самолюбий. С досады и злости —За первого замуж. Десяток набросьтеУнылых, бесплодных, томительных летОн пил, опустился, скитался по свету,Искал себе дело… И все это времяОни продолжали друг друга любить. Однажды, узнав, что она овдовела,Он кинулся к ней — и стоял помертвело,Хотел закричать — и не мог закричать.Они друг на друга смотрели бесслезноИ оба уже понимали, что поздноНадеяться заново что-то начать. Он бросился прочь… и отсюда — ни звука:Ни писем, ни встречи. Тоска и разлука.Они доживали одни и поврозь.Он что-то читал, а она вышивала,И плакали оба… и все это времяОни продолжали друг друга любить. А все это время кругом бушевалиВселенские страсти. Кругом убивали.От пролитой крови вскипала вода.Империя рушилась, саваны шились,И кроны тряслись, и короны крошились,И рыжий огонь пожирал города. Вулканы плевались камнями и лавой,И гибли равно виноватый и правый.Моря покидали свои берега.Ветра вырывали деревья с корнями.Земля колыхалась… и все это времяОни продолжали друг друга любить. Клонясь, увядая, по картам гадая,Беззвучно рыдая, безумно страдая,То губы кусая, то пальцы грызя,Сходили на нет, растворялись бесплотно,Но знали безмолвно и бесповоротно,Что вместе — нельзя и отдельно — нельзя, Так жили они до последнего мига —Несчастные дети несчастного мира,Который и рад бы счастливее стать,Да все не умеет: то бури, то драки,То придурь влюбленных… и все это время… О Господи Боже, да толку-то что! 1989

Президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга (в 2005 г.)отказалась приезжать в Россию на предстоящий праздник Победы. Недавно Вике-Фрейберга (онарулит покуда Латвией свободной)сказала, что она раздраженароссийской хамоватостью природной. Мы не вольны, промолвила она,внушить манеры русскому соседу.Пускай они там пиво пьют до дназа эту их несчастную Победу, пусть на газете чистят воблин боки, оторвав куски от рыбьей тушки,под рев гармони шпарят назубоксвои неэстетичные частушки — нам варваров исправить не дано.История загонит их в парашу.Мы будем пить не пиво, а вино,и не за их победу, а за нашу. Простите этот вольный перевод,но суть сводилась к этому, ей-богу.Итак, латвийский доблестный народне хочет пить за нашу Перемогу*. Не мне Европу гордую учить,— ее авторитет не поколеблен,— но Фрейбергу я должен огорчить.Она, похоже, будет в меньшинстве, блин. Не зря полки шагали на убой.Не только в Новом, но и в Старом Светеза ту победу станет пить любой,раскладывая воблу на газете. И англичане, дружно разложивна свежей Times бекон и чикен-карри,поднимут крепкий эль за тех, кто живиз тех, кто фрицам надавал по харе. Французы, разложив на «Фигаро»свои сыры и жирные паштеты,— о, как течет слюной мое перо,о, Франция упитанная, где ты! — поднимут тост среди парижских крышза тех, кто в Resistance отличился,а вовсе не за тех, кто сдал Парижи под Виши от страха обмочился. И даже в Штатах, кажется, полнотаких, что в память доблестного годасвое калифорнийское винозакусят сочным лобстером Кейп-Кода — и, положив на «Вашингтонский пост»отваренного краба-исполина,возьмут его за ярко-красный хвости скажут: «Ну, за взятие Берлина!» О Вайра! Я пишу вам из Москвы.Простите, я известный безобразник.Мы выживем, ей-богу, если выв Россию не поедете на праздник. Пятнадцать лет мы, кажется, живембез Латвии — пленительной простушки,и нашу воблу жесткую жуеми распеваем грубые частушки. И пусть глава свободных латышей,угрюмая, как гордая гиена,разложит пару заячьих ушейна доблестном таблоиде Diena** — оскалится, как нильский крокодил,который плачет, если безутешен,— и выпьет не за тех, кто победил,а за того, кто в Нюрнберге повешен.

1. До Ясно помню большой кинозал,Где собрали нас, бледных и вялых, —О, как часто я после бывалПо работе в таких кинозалах!И ведущий с лицом, как пятно,Говорил — как в застойные годыПредставлял бы в музее кино«Амаркорд» или «Призрак свободы».Вот, сказал он, смотрите. (В дымуШли солдаты по белому полю,После били куранты…) «КомуНе понравится — я не неволю». Что там было еще? Не совру,Не припомню. Какие-то залпы,Пары, споры на скудном пиру…Я не знаю, что сам показал бы,Пробегаясь по нынешним днямС чувством нежности и отвращенья,Представляя безликим тенямПредстоящее им воплощенье. Что я им показал бы? Бои?Толпы беженцев? Толпы повстанцев?Или лучшие миги свои —Тайных встреч и опять-таки танцев,Или нищих в московском метро,Иль вояку с куском арматуры,Или школьников, пьющих ситроЛетним вечером в парке культуры?Помню смутную душу свою,Что, вселяясь в орущего кроху,В метерлинковском детском раюПо себе выбирала эпоху,И уверенность в бурной судьбе,И еще пятерых или боле,Этот век приглядевших себеПо охоте, что пуще неволи. И поэтому, раз уж тогдаМы, помявшись, сменили квартируИ сказали дрожащее «Да»Невозможному этому миру, —Я считаю, что надо и впредь,Бесполезные слезы размазав,Выбирать и упрямо терпетьБез побегов, обид и отказов.Быть-не быть? Разумеется, быть,Проклиная окрестную пустошь.Полюбить-отпустить? Полюбить,Даже зная, что после отпустишь.Покупать-не купить? Покупать,Все, что есть, из мошны вытрясая.Что нам толку себя упрекать,Между «да» или «нет» зависая? Потому что мы молвили «да»Всем грядущим обидам и ранам,Покидая уже навсегдаТемный зал с мельтешащим экраном,Где фигуры без лиц и имен —Полутени, получеловеки —Ждут каких-нибудь лучших временИ, боюсь, не дождутся вовеки. 2. После Так и вижу подобье класса,Форму несколько не по мне,Холодок рассветного часа,Облетающий клен в окне,Потому что сентябрь на старте(Что поделаешь, я готов).Сплошь букеты на каждой парте —Где набрали столько цветов?Примечаю, справиться силясьС тайной ревностью дохляка:Изменились, поизносились,Хоть и вытянулись слегка.Вид примерных сынков и дочек —Кто с косичкой, кто на пробор.На доске — учительский почерк:Сочиненье «Как я провелЛето». Что мне сказать про лето?Оглянусь — и передо мнойОкеан зеленого цвета,Хрусткий, лиственный, травяной,Дух крапивы, чертополоха,Город, душный от тополей…Что ж, провел я его неплохо.Но они, видать, веселей.Вон Петров какой загорелый —На Канары летал, пострел.Вон Чернов какой обгорелый —Не иначе, в танке горел.А чего я видал такогоИ о чем теперь расскажу —Кроме Крыма, да Чепелева,Да соседки по этажу?И спросить бы, в порядке бреда,Так ли я его проводил,Не учителя, так соседа —Да сижу, как всегда, один.Все, что было, забыл у входа,Ничего не припас в горсти…Это странное время годаТрудно правильно провести. Впрочем, стану еще жалеть я!У меня еще есть слова.Были усики и соцветья,Корни, стебли, вода, трава,Горечь хмеля и медуницы,Костяника, лесной орех,Свадьбы, похороны, больницы —Все как водится, как у всех.Дважды спасся от пистолета.Занимал чужие дома.Значит, все это было лето.Даже, значит, когда зима. Значит, дальше — сплошная глина,Вместо целого — град дробей,Безысходная дисциплина —Все безличнее, все грубей.А заснешь — и тебе приснится,Осязаема и близка,Менделеевская таблицаКамня, грунта, воды, песка.

Мой дух скудеет. Осталось тело лишь,Но за него и гроша не дашь.Теперь я понял, что ты делаешь:Ты делаешь карандаш. Как в студенческом пересказе,Где сюжет неприлично гол,Ты обрываешь ветки и связиИ оставляешь ствол. Он дико смотрится в роще,На сквозняке, в сосняке,Зато его прощеДержать в руке. И вот — когда я покинуВсе, из чего расту,Ты выдолбишь сердцевинуИ впустишь пустоту, Чтоб душа моя не мешалаРазбирать письмена твои, —Это что касается жалаМудрой змеи. Что до угля, тем пачеПылающего огнем, —Это не входит в твои задачи.Что тебе в нем? Ты более сдержан,Рисовка тебе претит.У тебя приготовлен стержень —Графит. Он черен — и к твоему трудуПригоден в самый раз.Ты мог его закалить в аду,И это бы стал алмаз — Ледяная нежить,Прямизна и стать…Но алмазами режут,А ты намерен писать. И когда после всех мученийЯ забыл слова на родном —Ты, как всякий истинный гений,Пишешь сам, о себе одном. Ломая, переворачивая,Затачивая, чиня,Стачивая, растрачиваяИ грея в руке меня. 1997

Я дыра, я пустое место, щель, зиянье, дупло, труха,Тили-тили-тесто, невеста в ожидании жениха,След, который в песке оттиснут, знак, впечатанный в известняк,Тот же выжженный ствол (фрейдистов просят не возбуждаться так). Я дыра, пустота, прореха, обретающая черты // этих 2 строкЛишь при звуке чужого эха, по словам другой пустоты. // в «Последнем времени» нетВсе устроенные иначе протыкают меня рукой.Я не ставлю себе задачи и не знаю, кто я такой.Я дыра, я пространство между тьмой и светом, ночью и днем,Заполняющее одежду — предоставленный мне объем.Лом, оставшийся от прожекта на штыки его перелить.Дом, который построил некто, позабыв его населить. Я дыра, пустота, пространство, безграничья соблазн и блуд,Потому что мои пристрастья ограничены списком блюд,Я дыра, пустота, истома, тень, которая льнет к углам,Притяженье бездны и дома вечно рвет меня пополам,Обе правды во мне валетом, я не зол и не милосерд,Я всеядный, амбивалентный полый черт без примет и черт,Обезличенный до предела, не вершащий видимых дел,Ощущающий свое тело лишь в присутствии прочих тел,Ямка, выбитая в твердыне, шарик воздуха в толще льда,Находящий повод к гордыне в том, что стоит только стыда. Я дыра, пролом в бастионе, дырка в бублике, дверь в стенеИль глазок в двери (не с того ли столько публики внемлет мне?),Я просвет, что в тучах оставил ураган, разгоняя мрак,Я — кружок, который протаял мальчик, жмущий к стеклу пятак,Я дыра, пустота, ненужность, образ бренности и тщеты,Но попавши в мою окружность, вещь меняет свои черты. Не имеющий ясной цели, называющий всех на вы,Остающийся на постели оттиск тела и головы,Я — дыра, пустота, никем не установленное лицо,Надпись, выдолбленная в камне, на Господнем пальце кольцо. 1995

Оторвется ли вешалка у пальто,Засквозит ли дырка в кармане правом,Превратится ли в сущее решетоМой бюджет, что был искони дырявым, — Все спешу латать, исправлять, чинить,Подшивать подкладку, кроить заплатку,Хоть и кое-как, на живую нить,Вопреки всемирному беспорядку. Ибо он не дремлет, хоть спишь, хоть ешь,Ненасытной молью таится в шубе,Выжидает, рвется в любую брешь,Будь то щель в полу или дырка в зубе. По ночам мигает в дверном глазке —То очнется лампочка, то потухнет, —Не побрезгует и дырой в носке(От которой, собственно, все и рухнет). Торопясь, подлатываю ее,Заменяю лампочку, чтоб сияла,Защищаю скудное бытие,Подтыкаю тонкое одеяло. Но и сам порою кажусь себеНеучтенной в плане дырой в кармане,Промежутком, брешью в чужой судьбе,А не твердым камнем в Господней длани. Непорядка признак, распада знак,Я соблазн для слабых, гроза для грозных,Сквозь меня течет мировой сквозняк,Неуютный хлад, деструктивный воздух. Оттого скудеет день ото дняЖизнь моя, клонясь к своему убытку.Это мир подлатывает меня,Но пока еще на живую нитку. 1996

Жизнь выше литературы, хотя скучнее стократ.Все наши фиоритуры не стоят наших затрат.Умение строить куры, искусство уличных драк —Все выше литературы. Я правда думаю так. Покупка вина, картошки, авоська, рубли, безменВажнее спящих в обложке банальностей и подмен.Уменье свободно плавать в пахучей густой вознеВажнее уменья плавить слова на бледном огне. Жизнь выше любой удачи в познании ремесла,Поскольку она богаче названия и числа.Жизнь выше паскудной страсти ее загонять в строку,Как целое больше части, кипящей в своем соку. Искусство — род сухофрукта, ужатый вес и объем,Потребный только тому, кто не видел фрукта живьем.Страдальцу, увы, не внове забвенья искать в труде,Но что до бессмертия в слове — бессмертия нет нигде. И ежели в нашей братье найдется один из ста,Который пошлет проклятье войне пера и листа,И выскочит вон из круга в размокнутый мир живой —Его обниму, как друга, к плечу припав головой. Скорее туда, товарищ, где сплавлены рай и адВ огне веселых пожарищ, — а я побреду назад,Где светит тепло и нежаще убогий настольный свет —Единственное прибежище для всех, кому жизни нет. 1996

Пусть так. Я прав.Р.-М. Рильке Мечтая о надежности семьи,Забыв о детских бреднях, юных сплетнях,Любимейшие девушки моиВыходят замуж за сорокалетних.Они звонят меня предупредить, —Уже почти как друга или брата, —Они с улыбкой просят заходить,Но радуются как-то виновато. Есть выбор: дом-гора и дом-дыра.Нора, где скрип пера и плачут дети.Что я могу вам дать? А вам пора:Написан Вертер. Не держу. Идите. Пусть так. Он прав. Ты с ним. Вы есть. Нас нет.Прощай. Я буду тени незаметней.Когда-нибудь мне будет сорок лет.Я встречусь со своей двадцатилетней.Я встречу взгляд ее бездонных глаз.Она не отведет их. Так и выйдет.И юноша, родившийся сейчас, —О наш удел! — меня возненавидит. Прости меня, о юноша! Прости!Не шляйся по Москве, не бей бутылок,Сумей зажать отчаянье в горстиИ не бросай проклятий ей в затылок:Все таковы они! Пусть так. Я прав.Их дело — глотку драть в семейных ссорах,А наш удел — закусывать рукавИ выжидать, когда нам будет сорок. О юноша! Найди довольно силНе закоснеть в отчаянье и злобе,Простить ее, как я ее простил,И двинуть дальше, захромав на обе,Уйти из дома в каплющую тьмуВ уже ненужной новенькой «аляске»И написать послание тому,Кто дрыгает ножонками в коляске. 1989

Юность смотрит в телескоп.Ей смешон разбор детальный.Бьет восторженный ознобОт тотальности фатальной.И поскольку бытиёПостигается впервые,То проблемы у нееБольшей частью мировые,Так что как ни назови —Получается в итогеВсе о дружбе и любви,Одиночестве и Боге.Юность пробует паритьИ от этого чумеет,Любит много говорить,Потому что не умеет. Зрелость смотрит в микроскоп.Мимо Бога, мимо черта,Ибо это — между строк.В окуляре — мелочовка:Со стиральным порошком,Черным хлебом, черствым бытом,И не кистью, а мелком,Не гуашью, а графитом.Побеждая тяжесть век,Приопущенных устало,Зрелость смотрит снизу вверх,Словно из полуподвала, —И вмещает свой итог,Взгляд прицельный, микроскопный, —В беглый штрих, короткий вздохИ в хорей четырехстопный. 1990

И все поют стихи БулатаНа этом береге высоком…Юнна Мориц На одном берегу Окуджаву поютИ любуются вешним закатом.На другом берегу подзатыльник даютИ охотно ругаются матом. На одном берегу сочиняют стихи,По заоблачным высям витают,На другом берегу совершают грехиИ почти ничего не читают. На другом берегу зашибают деньгуИ бахвалятся друг перед другом,И поют, и кричат… а на том берегуНаблюдают с брезгливым испугом. Я стою, упираясь руками в бока,В берега упираясь ногами,Я стою. Берега разделяет река,Я как мост меж ее берегами. Я как мост меж двумя берегами враговИ не знаю труда окаянней.Я считаю, что нет никаких берегов,А один островок в океане. Так стою, невозможное соединя,И во мне несовместное слито,Потому что с рожденья пугали меняНеприязненным словом «элита», Потому что я с детства боялся всего,Потому что мне сил не хватало,Потому что на том берегу большинство,А на этом достаточно мало… И не то чтобы там, на одном берегу,Были так уж совсем бездуховны,И не то чтобы тут, на другом берегу,Были так уж совсем безгреховны, — Но когда на одном утопают в снегу,На другом наслаждаются летом,И совсем непонятно на том берегуТо, что проще простого на этом. Первый берег всегда от второго вдали,И увы, это факт непреложный.Первый берег корят за отрыв от земли —Той, заречной, противоположной. И когда меня вовсе уверили в том, —А теперь понимаю, что лгали, —Я шагнул через реку убогим мостомИ застыл над ее берегами, И все дальше и дальше мои берега,И стоять мне недолго, пожалуй,И во мне непредвиденно видят врагаТе, что пели со мной Окуджаву… Одного я и вовсе понять не могуИ со страху в лице изменяюсь, —Что с презрением глядят на другом берегу,Как шатаюсь я, как наклоняюсь, Как руками машу, и сгибаюсь в дугу,И держусь на последнем пределе…А когда я стоял на своем берегу,Так почти с уваженьем глядели!.. 1986

Снизу пшикнул сжатый воздух. Людивышли на перрон.В.Антонов, «Графоман». В пригородной электричке, грязной, мерзлой, нежилой, наблюдаю по привычке лицаедущих со мной. Вот у двери мерзнет шлюха — запахнула пальтецо. Отрешеннаястаруха солит серое яйцо. Некто углубился в чтенье — «Труд», вторая полоса.Лыжница от ожиренья хочет убежать в леса. Парень в рыжем полушубке, летпримерно двадцати, обнимает девку в юбке типа «Господи, прости!». Ненавижу приоткрытость этих пухлых, вялых губ, эту чахлую небри- тость, этиброви, этот чуб, ненавижу эту руку на податливом плече, эту скуку, эту суку!Ненавижу вообще! Подмосковные пейзажи, вы мучительны весной! Над кустарником и да- же надполоскою лесной — дух безлюдья, неуюта, холод, пустота, пе- чаль… Если они мил кому-то, то волкам, и то едва ль. В этих ветках оголенных и на улицахпустых — горечь ветров раскаленных и степей не- обжитых. Одинокий призракстога, почерневшие дома… И железная дорога безысходна и пряма. Ветер носит клочья дыма, бьется в окна, гнет кусты. Носит пачку с маркой«Прима» и газетные листы, и бумажку от конфеты, выцветшую от дождей,и счастливые портреты звезд, героев и вождей, и пластмассовые вилки,и присохшие куски, корки, косточки, обмылки, незашитые носки, отлетевшиеподметки, оброненные рубли, — тени, призраки, ошметки наших ползаний в пыли.Непристойные картинки, пыль, троллейбусный билет, прошлогодние снежинкии окурки сигарет. Выдох на последнем слоге, вход, и выдох, и опять! Уберите ваши ноги! Дайте голову поднять! 1986

…И если даже, — я допускаю, —Отправить меня на Северный полюс,И не одного, а с целым гаремом,И не во времянку, а во дворец; И если даже — вполне возможно —Отправить тебя на самый экватор,Но в окружении принцев крови,Неотразимых, как сто чертей; И если даже — ну, предложим —Я буду в гареме пить ркацители,А ты в окружении принцев кровиШампанским брызгать на ананас; И если даже — я допускаю,И если даже — вполне возможно,И если даже — ну, предположим, —Осуществится этот расклад, То все равно в какой-то прекрасныйМомент — о, как он будет прекрасен! —Я расплююсь со своим гаремом,А ты разругаешься со своим, И я побегу к тебе на экватор,А ты ко мне — на Северный полюс,И раз мы стартуем одновременноИ с равной скоростью побежим, То, исходя из законов движеньяИ не сворачивая с дороги,Мы встретимся ровно посередине…А это как раз и будет Москва! 1987

Среди пустого луга,В медовой дымке дняЛежит моя подруга,Свернувшись близ меня. Цветет кипрей, шиповник,Медвяный травостой,И я, ее любовник,Уснул в траве густой. Она глядит куда-тоПоверх густой травы,Поверх моей косматойУснувшей головы — И думает, какаяИз центробежных силРазмечет нас, ломаяОстатки наших крыл. Пока я сплю блаженно,Она глядит туда,Где адская гееннаИ черная вода, Раскинутые руки,Объятье на крыльце,И долгие разлуки,И вечная — в конце. Пока ее гееннойПугает душный зной —Мне снится сон военный,Игрушечный, сквозной. Но сны мои не вещи,В них предсказаний нет.Мне снятся только вещи,И запахи, и цвет. Мне снится не разлука,Чужая сторона,А заросли, излукаИ, может быть, она. И этот малахитныйКовер под головой —С уходом в цвет защитный,Военно-полевой. Мне снятся автоматы,Подсумки, сапоги,Какие-то квадраты,Какие-то круги. 2000

Ангел, девочка, Психея,Легкость, радость бытия, —Сердце стонет, холодея:Как я буду без тебя?Как-то без твоей подсветкиМне глядеть на этот свет,Эти зябнущие ветки,На которых листьев нет,Ноздреватость корки чернойНа подтаявшем снегу…Мир, тобой неосвещенный,Как-то вынести смогу?Холодок передрассветный,Пес ничей, киоск газетный,Лед, деревья, провода,Мир бестрепетный, предметный,Неподвижный, безответный, —Как я буду в нем тогда? Как мне с этим расставаньем,С этим холодом в груди?До весны с тобой дотянем, —Ради Бога, погоди!Там-то, весело старея,Век свой будем вековать, —Я твой псих, а ты Психея,Вместе будем психовать… Лепет, трепет, колыханье,Пляска легкого огня,Ангел мой, мое дыханье, —Как ты будешь без меня?Как-то там, без оболочки,На ветру твоих высот,Где листок укрылся в почке,Да и та едва спасет?Полно, хватит, успокойся!Над железной рябью крыш,Выбив мутное оконце,Так и вижу — ты летишь.Ангел мой, мое спасенье,Что ты помнишь обо мнеВ этой льдистой, предвесенней,Мартовской голубизне?Как пуста моя берлога —Та, где ты со мной была!Ради Бога, ради Бога,Погоди, помедли, пого… (Звон разбитого стекла). 1990

Я не делал особого зла, вообще говоря,Потому что такие дела, вообще говоря,Обязательно требуют следовать некой идее,А идей у меня без числа, вообще говоря. Я без просьбы не делал добра, вообще говоря,потому что приходит пора, вообще говоря —Понимаешь, что в жизнь окружающихстрашно вторгатьсяДаже легким движеньем пера, вообще говоря. Непричастный к добру и ко злу, вообще говоря,Я не стану подобен козлу, вообще говоря,Что дрожит и рыдает, от страха упав на колени,О своих пред Тобою заслугах вотще говоря.

Понимаю своих врагов. Им и вправду со мною плохо.Как отчетлива их шагов неизменная подоплека!Я не вписываюсь в ряды, выпадая из парадигмыДаже тех страны и среды, что на свет меня породили,И в руках моих мастерок — что в ряду овощном фиалка.Полк, в котором такой стрелок, неизбежно терпит фиаско.Гвозди гнутся под молотком, дно кастрюли покрыла копоть,Ни по пахоте босиком, ни в строю сапогом протопать.Одиночество — тяжкий грех. Мне чужой ненавистен запах.Я люблю себя больше всех высших принципов, вместе взятых.Это только малая часть. Общий перечень был бы долог.Хватит названного — подпасть под понятье «полный подонок». Я и сам до всего допер. Понимаю сержанта Шмыгу,Что смотрел на меня в упор и читал меня, будто книгу:Пряжка тусклая на ремне, на штанах пузыри и пятна —Все противно ему во мне! Боже, как это мне понятно!Понимаю сержантский гнев, понимаю сверстников в школе —Но взываю, осатанев: хоть меня бы кто понял, что ли!Человек — невеликий чин. Положенье мое убого.У меня не меньше причин быть скотиной, чем у любого. Кошка, видя собственный хвост, полагает, что все хвостаты,Но не так-то я, видно, прост, как просты мои супостаты.Оттого-то моей спине нет пощады со дня рожденья,И не знать состраданья мне, и не выпросить снисхожденья,Но и гордости не заткнуть. Выше голову! Гей, ромале!Я не Шмыга какой-нибудь, чтобы все меня понимали.

Елене Шубиной …И чувство, блин, такое (кроме двух-трех недель), как если бы всю жизньпрождал в казенном доме решения своей судьбы. Мой век тянулся коридором, где сейфы с кипами бумаг, где каждый стул скрипелс укором — за то, что я сидел не так. Линолеум под цвет паркета, убогий стенддля стенгазет, жужжащих ламп дневного света неумолимый мертвый свет… В поту, в смятенье, на пределе — кого я жду, чего хочу? К кому на очередь?К судье ли, к менту, к зубному ли врачу? Сижу, вытягивая шею: машинка, шорохи,возня… Но к двери сунуться не смею, пока не вызовут меня. Из прежней жизниуворован без оправданий, без причин, занумерован, замурован, от остальныхнеотличим, часами шорохам внимаю, часами скрипа двери жду — и все яснеепонимаю, что так же будет и в аду: ладони потны, ноги ватны, за дверью ходяти стучат… Все буду ждать: куда мне — в ад ли? И не пойму, что это ад. Жужжанье. Полдень. Три. Четыре. В желудке ледянистый ком. Курю в заплеванномсортире с каким-то тихим мужиком, в дрожащей, непонятной спешке глотаю дым,тушу бычки — и вижу по его усмешке, что я уже почти, почти, почти, как он!Еще немного — и я уже достоин глаз того, невидимого Бога, не различающегонас. Но Боже! Как душа дышала, как пела, бедная, когда мне секретарша разрешалаотсрочку Страшного суда! Когда майор военкоматский — с угрюмым лбом и жесткимртом — уже у края бездны адской мне говорил: придешь потом! Мой век учтен, прошит, прострочен, мой ужас сбылся наяву, конец из милостиотсрочен — в отсрочке, в паузе живу. Но в первый миг, когда, бывало, отпустятна день или два — как все цвело и оживало и как кружилась голова, когда,благодаря за милость, взмывая к небу по прямой, душа смеялась, и молилась,и ликовала, Боже мой. 1998

«Я увожу к погибшим поколеньям.»«Ад», 2 Земную жизнь безропотно влача,Я был обучен тщательно и строго,Но память расторопнее врача И, смею думать, милосердней Бога:Стирает то, что чересчур болит.Поэтому я помню так немного. Но этот дом я помню. Замполит —Иль как его зовут — военкомата,С угрюмостью, которая сулит Начало новой жизни, хрипловатоКомандует раздеться. Наш призывСтоит напротив молодца с плаката У стенки, перепуган и стыдлив.Идет осмотр имущества. ОдеждуМы сняли, аккуратно разложив. Майор следит, не спрятано ли междуСолдатских ягодиц и пальцев ногЧего-нибудь запретного. Надежду Оставь, сюда входящий. Вышел срокПрощаниям с родными: нас отсюдаВезут на сборный пункт. «А ну, сынок, Нагнись вперед! Открой рюкзак, паскуда!»Рюкзак вчера упаковала мать.На сборном пункте не случится чуда — Три дня нас будут там мариновать,А после расфасуют в карантины.«Одеться — и во двор». Когда опять Нас выпустят отсюда, миг единыйЯ буду колебаться… Видит Бог,Земную жизнь пройдя до середины — И то я вспомню это: шаг, рывок —И я, глядишь, в троллейбусе, которыйИдет до дома… Впрочем, я не мог Всерьез представить этого. МайорыНе любят шуток. Я же с детских летВо сне боялся убегать от своры. Держа в руке военный свой билет,В котором беспристрастный медработникМне начертал: «Ограничений нет», Я оглянулся на ДК «Высотник»:Шесть лет, помилуй Господи, назадНаш класс сюда водили на субботник. Троллейбус, грязноват и грузноват,Проплыл проспектом — мимо овощногоИ далее, куда глаза глядят И провода велят… Теперь я снова —Шесть лет, помилуй Господи, прошло!—Опять в июле, и опять восьмого, Здесь прохожу. И мне не тяжелоНести домой пакет томатов мокрых(Стоял с утра, досталось полкило). Меня ничей не остановит окрик.Сажусь в троллейбус. Тихо, как во сне,ДК «Высотник» проплывает в окнах. Немногое для счастья нужно мне. 1993

У рядового Таракуцы ПетиНе так уж много радостей на свете:В их спектре, небогатом и простом, —Солдатский юмор, грубый и здоровый,Добавка, перепавшая в столовой,Или письмо, — но о письме потом. Сперва — о Пете. Петя безграничен.Для многих рост его уже привычен,Но необычен богатырский вес,И даже тем, что близко с ним знакомы,Его неимоверные объемыВнушают восхищенный интерес. По службе он далек от совершенства,Но в том находит высшее блаженство,Чтоб делать замечанья всем подряд,И к этому уже трудней привыкнуть, —Но замолкает, ежели прикрикнуть,И это означает: трусоват. Зато в столовой страх ему неведом.Всегда не наедаясь за обедом,Он доедает прямо из котла.Он следует начальственным заветам,Но несколько лениво… и при этомХитер упрямой хитростью хохла. Теперь — письмо. Солдаты службы срочнойВсегда надежды связывают с почтой,Любые разъясненья ни к чему,И сразу, избежав длиннот напрасных,Я говорю: у Пети нынче праздник,Пришло письмо от девушки ему. Он говорит: «Гы-гы! Вложила фотку!»Там, приложив платочек к подбородкуИ так отставив ножку, чтоб слегкаВидна была обтянутая ляжка,Девица, завитая под барашка,Мечтательно глядит на облака. Все получилось точно, как в журнале,И Петя хочет, чтобы все узнали,Какие в нас-де дамы влюблены.Кругом слезами зависти зальются,Увидевши, что Петя ТаракуцаВсех обогнал и с этой стороны! И он вовсю показывает фото,И с ужина вернувшаяся ротаРассматривает лаковый квадрат,Посмеиваясь: «Надо ж! Эка штука!» —И Петя нежно повторяет: «Су-у-ука»Как минимум, пятнадцать раз подряд. …Усталые, замотанные людиСидят и смотрят фильм о Робин Гуде.Дежурный лейтенант сегодня мил,По нашей роте он один из лучших,И на экране долговязый лучникПрицелился в шерифовских громил. Я думаю о том, что все мы братья,И все равны, и всех хочу принять я, —Ведь где-то там, среди надзвездных стуж,Превыше облаков, густых и серых,В сверкающих высотах, в горних сферах —Витает сонм бессмертных наших душ!.. Отважный рыцарь лука и колчанаПускает стрелы. Рота замолчала:Ужель его сегодня окружат?Играет ветер занавесью куцей,И я сижу в соседстве с ТаракуцейИ думаю о том, что он мой брат. 1987

Никто уже не станет резать вены —И слава тебе господи! — из-заМоей предполагаемой изменыИ за мои красивые глаза. Не жаждут ни ответа, ни привета,Взаимности ни в дружбе, ни в любви,Никто уже не требует поэтаК священной жертве — бог с тобой, живи И радуйся! Тебе не уготованВысокий жребий, бешеный распыл:Как будто мир во мне разочарован.Он отпустил меня — и отступил. Сначала он, естественно, пугает,Пытает на разрыв, кидает в дрожь,Но в глубине души предполагает,Что ты его в ответ перевернешь. Однако не найдя в тебе амбицийСтального сотрясателя миров,Бойца, титана, гения, убийцы, —Презрительно кидает: «Будь здоров». Бывало, хочешь дать пинка дворняге —Но, передумав делать ей бо-бо,В ее глазах, в их сумеречной влаге,Читаешь не «спасибо», а «слабо». Ах, Господи! Как славно было прежде —Все ловишь на себе какой-то взгляд:Эпоха на тебя глядит в надежде…Но ты не волк, а семеро козлят. Я так хотел, чтоб мир со мной носился, —А он с другими носится давно.Так женщина подспудно ждет насилья,А ты, дурак, ведешь ее в кино. Отчизна раскусила, прожевалаИ плюнула. Должно быть, ей пораТерпеть меня на праве приживала,Не требуя ни худа, ни добра. Никто уже не ждет от переросткаНи ярости, ни доблести. Прости.А я-то жду, и в этом вся загвоздка.Но это я могу перенести. 1994

— Как мы любим себя! Как жалеем!Как бронируем место в раю!Как убого, как жалко лелеемУгнетенность, отдельность свою!Сотню раз запятнавшись обманом,Двести раз растворившись в чужом —Как любуемся собственным кланом,Как надежно его бережем! Как, ответ заменив многоточьем,Умолчаньем, сравненьем хромым,Мы себе обреченность пророчимИ свою уязвленность храним!Как, последнее робко припрятав,Выбирая вождей и связных,Люто любим своих супостатов —Ибо кто бы мы были без них? Мы, противники кормчих и зодчих,В вечном страхе, в холодном поту,Поднимавшие голову тотчас,Как с неё убирали пяту,Здесь, где главная наша заслуга —Усмехаться искусанным ртом, —Как мы все-таки любим…— Друг друга!Это все перевесит потом.

И вот американские стихи. Друг издает студенческий журналСовместный — предпоследняя надеждаНе прогореть. Печатает поэзыИ размышления о мире в мире.Студентка (фотографии не видел,Но представляю: волосы до плечНемытые, щербатая улыбка,Приятное открытое лицо,Бахромчатые джинсы — и босая)Прислала некий текст. Перевожу. Естественно, верлибр. ПеречисленьяВсего, на чем задерживался взглядВосторженный: что вижу, то пою.Безмерная, щенячья радость жизни,Захлеб номинативный: пляж, пескомПрисыпанные доски, мотороллерЛюбимого, банановый напиток(С подробнейшею сноской, что такоеБанановый напиток; благодаренЗа то, что хлеб иль, скажем,сигарета —Пока без примечаний).В разны годыЯ это слышал! «Я бреду однаПо берегу и слышу крики чаек.А утром солнце будит сонный дом,Заглядывая в радужные окна.Сойду во двор — цветы блестят росою.Тогда я понимаю: мир во мне!»Где хочешь оборви — иль продолжайДо бесконечности; какая безднаВещей еще не названа! СалатИз крабов; сами крабы под водой,Еще не знающие о салате;Соломенная шляпа; полосатыйКупальник и раздвинутый шезлонг…Помилуйте! Я тоже так умею! И — как кипит завистливая желчь! —Все это на компьютере; с бумагойОпять же ноу проблем; и в печатьПодписано не глядя — верный способПоехать в гости к автору! Меж темМои друзья сидят по коммуналкамИ пишут гениальные стихиВ конторских книгах! А потом стучатУгрюмо на раздолбанных машинках,И пьют кефир, и курят «Беломор»,И этим самым получают правоПисать об ужасе существованьяИ о трагизме экзистенциальном! Да что они там знают, эти дети,Сосущие банановый напиток!Когда бы грек увидел наши игры!Да, жалок тот, в ком совесть нечиста,Кто говорит цитатами, боясьРазговориться о себе самом,Привыкши прятать свой дрожащий ужасЗа черною иронией, которойНе будешь сыт! Что знают эти, там,Где продается в каждом магазинеЗагадочный для русского предмет:Футляр для установки для подачиКакао непосредственно в постельС переключателем температуры!.. Но может быть… О страшная догадка!Быть может, только там они и знаютО жизни! Не о сломанном бачке,Не о метро — последнем, что ещеНапоминает автору о шпротах;О нет,- о бытии как таковом!Как рассудить? Быть может, там видней,Что, Боже мой, трагедия не в давке,Не в недостатке хлеба и жилья,Но в том, что каждый миг невозвратим,Что жизнь кратка, что тайная преградаНам не дает излиться до конца…А все, что пишем мы на эти темы,Безвыходно пропахло колбасой —Столь чаемой, что чуть не матерьяльной! А нам нельзя верлибром — потому,Что эмпиричны наши эмпиреи.Неразбериху, хаос, кутерьмуМы втискиваем в ямбы и хореи.Последнее, что нам еще даноИллюзией законченности четкой, —Размер и рифма. Забрано окноСтрофою — кристаллической решеткой.Зарифмовать и распихать бардакПо клеткам ученических тетрадок —Единственное средство кое-какВ порядок привести миропорядокИ прозревать восход — или исход —В безумной тьме египетской, в которойЧетверостишье держит небосводПоследней нерасшатанной опорой. 1991

Намечтал же себе ПастернакЭту смерть на подножке трамвая!Призрак женщины — гибельный знак —Отгоняя и вновь отставая,Задохнуться с последним толчкомОстановки, простоя, разрыва,Без сознания рухнуть ничком —Это все-таки, вчуже, красиво.Это лучше рыдания вдов,Материнской тоски и дочерней —Лучше ранних любых поездовЭтот смертный трамвай предвечерний. До того, как придется сводитьПолюса в безнадежной попытке;До попытки себя убедить —Самолюбия жалкой подпитки;Хорошо без греха умирать,Не гадая — пора,не пора ли…Бедный врач не любил выбирать,За него в небесах выбирали. Вне игры! От урывков, заплат,Ожиданья постыдной расплаты…Перед тем, кто кругом виноват,Сразу сделались все виноваты.Умирать не в холодном поту,Не на дне, не измучась виною,Покупая себе правотуХоть такой, и не худшей ценою,Не в тюрьме, не своею рукой,Заготовив орудье украдкой…Позавидуешь смерти такой! —Где тут жизни завидовать сладкой. Здесь, где каждый кругом виноват,Где должны мы себе и друг другу,Ждем зарплат, ожидаем расплат, —Одиночество ходит по кругу.Здесь, прожив свою первую треть,Начитавшись запретного чтива,Я не то что боюсь умереть,А боюсь умереть некрасиво.