Стихи Даниила Андреева

Не поторапливаясь,ухожу к перевозуУтренней зарослью у подошвы горы,Сквозь одурманивающие ароматами лозы,Брусникою пахнущиеот вседневной жары. Как ослепительны эти молнии знояНа покачивающейсянезаметноводе,В этом, исполненном света, покое,В дощатойпоскрипывающейладье! Тихо оглядываешься — и понимаешьВсю неохватываемостьэтих пространств,Где аир, лилии, медуницы и маежЧудесней всех празднованийвсех убранств… О, я расколдованнеевсех свободных и нищих;Зачем мне сокровища? И что мне года?Пускай перекатывается по нагретому днищуБеспечно расплескивающаяся вода, МОя подошвы мне и загорелые пальцы,Блики отбрасывая на ресницы и лоб…О, трижды блаженнейшаяучасть скитальца!Пленительнейшаяиз человеческих троп!

Для народов первозданныхСлит был в радостном согласьеСо стихиями — туманныйМир идей.Выходила к ним из пеныМатерь радости и страсти,Дева Анадиомена,Свет людей. Но на Кипре крутогорномРаздвоилось это имя,И Урания над миромВознеслась,Небом звёздным величанна,Олимпийцами хвалима,Духу бодрому — охрана,Щит и связь. С этих пор, рука Прекрасной —Тем героям, кто в исканьях,В муках битв изнемогаяДухом креп…Но в угрюмых мутно-красныхРазвевающихся тканях,В свите гроз сошла другаяВ свой Эреб. Всякий — раб или свободный —В жертву дух за наслажденьеАфродите ВсенароднойПриготовь!И запенились амфоры,Задымились всесожженья,И спешили славить хорыХмель и кровь. Над столицей мировоюСлышишь гул страстей народных?Так звучал ‘эван-эвое’В древний век.Хмель и кровь потоком алымБьют из капищ темносводных,Льют по руслам небывалымНовых рек. И, деяньем сверхразумнымВолю кормчих исполняя,Благоденственна, кроваваИ тепла,Есть над каждым многошумнымУльем наций, каждым краемИ над каждою державойЭта мгла. Пряди похоти и страстиИз эфирной плоти нашей —Это ты! Твоё участьеКаждый пил,О, блюстительница рода!О, зиждительница чаши —Бурной плоти сверхнарода,Полной сил! Пред тобой — в своём бессмертьеГрада стольного богиняТолько первая из первыхДочерей…И на каменных твердыняхНе твоё ли имя чертятПереливчатые перлыФонарей?

Я умирал травой и птицей,В степи, в лесу —В великом прахе раствориться,Лицом в росу.И человеком — скиф, маори,Дравид и галл,В Гондване, Яве, ТраванкореЯ умирал. Мне было душно, смертно, больно,Но в вышинеБлистал он в радугах Ирольна,Склонясь ко мне. И с каждой смертью, встречей каждойС его лучом,Я слышал вновь: — Твори и страждай!Тоскуй!.. — О чем, О ком сумел бы тосковать я,Как о тебе, —Слиянье, тождестве, объятьеВ одной судьбе? Твори меня! Учи, не медли,Рвать помогиУзлы грехов, деяний петли,Ночей круги. Тебе сойти мной было надоВниз, в прах, на дно.А кто ты — Атман, дух, монада —Не все ль равно?

Я слышу четче с каждым годом —Не сердцем, не рассудком, нет —Синклит над русским сверхнародом,Его огни и странный свет. В раздумьи, созерцаньи, бденьи,На чутких тропах к забытью,И в тонком хладе вдохновеньяТо излученье узнаю. Оно струится от полотен,С клавиатур, камней, страниц;Пред ним плотской состав — не плотен,Меж ним и волей — нет границ. Внося беззвучно, с постоянством,За мыслью мысль на лист ума,Оно не знает ни пространства,Ни слова тусклого ‘тюрьма’. Творцы, кого мы звать привыклиДавно замкнувшими свой круг,Творят в ином, высоком циклеИ в душу смотрятся, как друг. О, если б только сроки! сроки!О, лишь успеть бы до конца,До первых нимбов на востокеОсуществить свой долг гонца.

Я не отверг гонца метельного,Не обогнул духовных круч я,Глухой водой благополучьяНе разбавлял вина в ковше!Дыханью шторма запредельного,Напевам космоса — не ставилПлотин запретов, норм и правилНи в жизни быстрой, ни в душе. Узнал я грозные мгновения,Крутую полночь в жизни сердца,Когда чуть видимая дверцаВдруг распахнется как врата,И мир неслыханного ГенияВорвется, плача и бушуя,И станет прежний бог — ошую,А одесную — полночь та. Тайник, где бодрствуют праобразыВ глубиннейших слоях монады,Где блещущие водопадыКипят, невнятные уму, —Вдруг разорвет стальные обручи,Расторгнет древние засовы,И мир бездонный, странный, новыйПредстанет зренью твоему. В меня всей мощью многопенною,Всей широтой бурлящей литвыОн хлынул в ночь последней битвыНа смутном невском берегу.Но многослойную вселенную,Разверзшуюся над Россией,С какой сравню иерархией?В каких октавах сберегу? Как рассучу на нити времениТкань целокупного виденья?В многовековом становленьиКакие отличу дела?Как покажу средь адской темениВзлет исполинских коромыселВ руке, не знавшей наших чисел,Ни нашего добра и зла? Нет, то — не фраза, не риторика,Не схоластические догмы;У неисхоженных дорог мыСтоим в неповторимый век,И скрытый труд метаисторикаЯзык нащупывает новый,Принять в русло свое готовыйЖивые струи новых рек. Рассудка плотного инерцияЕще толкает мысль по тропам,Где медленно влекутся скопомКто лишь для прописей готов.То, что ловлю в народном сердце я,Теперь поймут лишь братья в Духе,Но завтра лязгнет ключ разрухиВ заржавленном замке умов. Речь нашей эры не изваянаДля этих темных предварений;Еще века, покуда генийСвершит последний взмах резца.Что ж: ограничиться окраиной?Словесной зыби остеречься?В смиренной низости отречьсяОт долга первого гонца? Но давит душу тьма подпольная,Гнетет невысказанный опыт,В ушах гудит нездешний топот,Не наш буран, не наша тишь…Пусть не вмещают ритмы дольниеТех сфер блистанье и величье:Прости мое косноязычьеИ отзвук правды в нем услышь.

Я не один. Друзья везде:Всё явственней в любой звезде,В луне двурогой и в лесуИх взор, блестящий, как роса,В дрожащих листьях на весуИх шалости и голоса. Я не один. Друзья везде:В оврагах, в струях, борозде,Журчат, лепечут и поют,Насквозь пронизывают сныИ охраняют мой приютУ тихоплещущей Десны. Они — прохладный тиховейМоих садов, моих детей,Они играют в шалаше,Скользят у блещущих озер,Шуршат в полночном камышеМоих дремучих Дивичор. Я отвечаю их мирамСлуженьем — тихим по утрам,Ласкаю и благодарюС душою ясной налегкеИ таинствами говорюНа их бесшумном языке.

Я мог бы рассказывать без концаО тех неизбежных днях,О праздниках солнечных тех времен,О храмах и культе том;О бого-сотворчестве; об ином,Прекраснейшем ритме дней;О дивных верградах — до облаковВоздвигнутых по городамНа радость людям, — как водоемДуховности и красоты.Но страшно мне — весомостью словЗагаданное спугнуть,Прогнать воздушные существа,Плетущие эту ткань,Тончайший фарфор предсказанных днейРазбить неловкой рукой.

Я люблю направлять наши мысленныеЛебединые вольные взлетыВ неисхоженные, неисчисленныеЧернолесья, урманы, болота: Тишь ли это, веками намоленная,Дух костров ли, и чистый, и едкий —Только видятся срубы просмоленные,Где спасались великие предки; Где, скитаясь дремучею родиною,По суземищам крепь засевая,Снеговая, босая, юродивая,Тихо строилась Русь лесовая. Малый колокол перед заутренеюТонким голосом звякал на тыне —Возвещение подвига внутреннего,Освященье звериной пустыни. Благовоньем стезю оторачивая,Колыхались сосновые вайи,Многострастную горечь осадчивуюС истончаемых душ овевая. И у рек студенцовых, меж ельниками,Сквозь прокимны, и свечи, и требы,Тихо-тихо сквозил пред отшельникамиКрай иной, совершенный как небо. Он просвечивал над мухоморниками,На лужайках, на ульях, на просе;Он ласкал с мудрецами-отшельникамиТолстогубых детенышей лося. Сквозь таежные дебри сувоистыеНе вторгались ни гомон, ни топотВ это делание высокосовестное,В духовидческий огненный опыт.

Я люблю — не о спящей царевнеСказку, выдуманную вдали:Я люблю — в босоногой деревнеБелобрысых ребят в пыли;Жеребят на тоненьких ножках,Молодух в открытых окошках,Пышно-тихиеоблака,Дух гречихии молока. Я любил сыновней любовьюВечереющий звон церквей,Ширь зеркальную понизовьяИ с лугов сырой тиховей;Съезд к медлительным перевозам,Воробьев над свежим навозом,Даже в травах наивную тлюЯ отцовскойлюбовьюлюблю. Я люблю — с котелком да с саломВозвратиться на хвойный брег,Где я видел — нет, не русалок,Но бессмертныедуши рек.Я не ‘верую’ в них: я знаю.Я причастен давно их раю;В них влюблялась, меж струй шурша,Моя дружественная душа.

Я любил тебя горчайшею из дружбза то,Что никто ещё не понял наших душ —никто.Эти мутные ночные небеса,ветра,Диски желтых циферблатов в три часаутра,Нелюдимые капели, гуд перил,мосты, —Эту музыку апреля так любиллишь ты. Я признал тебя за то, что ты, родной,как брат,Понял чувственной любовью — роковойнаш град,И за то, что его страстный и живойгранитНаших рук прикосновенье под пургойхранит. Я любил тебя за поздние огнив домах,За отметивший ночные наши дниразмах,За наш иней по аллеям, где мы шли,друзья,И за то, что был лелеем ты Москвой,как я, —За угрюмые урочища в глухойглуши,И за молодость порочную хмельнойдуши…

Я вздрогнул: ночь? рассвет?.. Нет, это зимний деньСочился в комнату — лишь треть дневного света.Казалось: каждый луч обрублен, точно пень,И в панцирь ледников вползает вновь планета. Заброшенное вглубь чудовищных пространств,Озябшим стебельком дрожало молча тело,И солнце чахлое, как погруженный в трансСновидец адских бурь, бесчувственно желтело. Сливалась с ночью ночь, и трезвый календарьМне говорил, что так мильоны лет продлится,И зренье странное, неведомое встарь,Я направлял вокруг, на зданья, вещи, лица. Не лица — ~муть~ толклась, как доктора МороСозданья жуткие в сцепленьях нетопырьих,И тлел на дне зрачков, колюче и хитро,Рассудок крошечный — единый поводырь их. И, силясь охранить последний проблеск ‘я’,Заплакала над ним душа, как над младенцем,Припомнив, как он рос… уют и свет жилья…Возню ребеночка и топотню по сенцам. Сквозил, как решето, всей жизни утлый кровСтруктурой черепа… Ах, бедный, бедный Йорик!..Да! видеть мир вот так — был первый из даровНа избранном пути: печален, трезв и горек.

Я в двадцать лет бродил, как умерший.Я созерцал, как вороньёТревожный грай подъемлет в сумеркахВо имя гневное твоё. Огни пивных за Красной Преснею,Дворы и каждое жильёНестройной громыхали песнеюВо имя смутное твоё. В глуши Рогожской и ЛефортоваСверкало финок остриёПо гнездам города, простертогоВо имя грозное твоё. По пустырям ДорогомиловаГорланило хулиганьёСо взвизгом посвиста бескрылогоВо имя страшное твоё. Кожевниками и БасманнымиКачало пьяных забытьёНочами злыми и туманнымиВо имя тусклое твоё. И всюду: стойлами рабочими,В дыму трущоб, в чаду квартир,Клубился, вился, рвался клочьямиТебе покорствующий мир.

Я был предуведомлен, что опасноВ ту ночь оставаться мне одному,Что хочет ворваться в мирную паствуВесть о грядущем, шурша об дома…Напрасно жена пыталась любовьюОбезопасить наш теплый мирок…И стало мне видно: годы бесславья,Как трупы, переступают порог. …Я спотыкался о заскорузлые травы,Торчавшие в топкой воде впереди.Черна была ночь, но небо — багрово,Как пурпур пришедшего Судии.И, не дождавшись ни единого звука,Я понял, что закрутилась тропа,Что взвешена правда нашего векаИ — брошена, — легкая, как скорлупа. Всюду — края черепков чугунных.По сторонам — трясины и мох.Нет победителей. Нет побежденных.Над красными лужами — чертополох.Я крикнул — в изморось ночи бездомной(Тишь, как вода, заливала слух),И замолчал: все, кого я помнил,Вычеркнуты из списка живых.

Это свершилось в начале пути…Даймон! мрак освети!Дай мне нащупать знаки-словаБрезжущему едва!.. Глубинные шрастры,их мощный слойОт нас отгороженбурлящей мглой,Базальтом, магмой,кругом оград —Системойнам чуждыхкоординат. Таминых материальностей ряд,Там уицраоры бдят и творят,Силой науки и ворожбыИгвы сооружают кубы,Ромбы, параллелепипеды стен,Чей неподвижный и странный кренТо ли назад,то ли вперед,С нашими правиламине совпадет. Но над Россиейв те временаСтрана их безвидна была, темна;Еще не коснулся скалистых иглРодоначальник и пращур игв,И даже раруггамв тот жар и мутьЗаказан былвоинственный путь.Лишь излученьями ранних племенСумрак пустыни был озарен… И в мир необитаемый тотВторгся владыкасмежных пустот. Как узурпатор, хищен и горд,Был уицраор монгольских орд;Сжал он клещами бесовских сворКорни Алтайских, Уральских гор.Монголо-игвыи табуныМонголо-раругговв глубь страныВливались потоком морд и химер —Перерожденцы далеких эр,Все еще злую похожесть храняНа птеродактиля, —не на коня. Это свершилось, когда демиургСлаб еще был, —юн:Взгляд его мерк от арктических пургИ от двоящихся лун. Гибелью духа и плотистранеВраг степной угрожал;В смертном, антоновом, лютом огнеДух народа дрожал. Только метались, в дыму пространств,За нетопырем нетопырь…Да вдохновитель кровавых ханствКреп и рос,как упырь: С пламенной мордой, — шлем до небес, —Не сердце,а черный ком:В буйстве и пляскевеликий бесНад выжженным материком. Ринулся в край он Святой Руси, .Рождавшейся в небеси,И отступил из эфирных плитЮный ее Синклит. Только такой же, как он, тиранМог нанести ему тысячи ранИ, цитадель России создав,Недруга задушить,как удав.

Чуть колышется в зное,Еле внятно шурша,Тихошумная хвоя,Стран дремучих душа. На ленивой опушке,В землянике, у пней,Вещий голос кукушкиЗнает счёт моих дней, Там, у отмелей дальних —Белых лилий ковши,Там, у рек беспечальных,Жизнь и смерть хороши. Скоро дни свои брошуВ эту мягкую глубь…Облегчи мою ношу.Приласкай, приголубь.

Холодеющий дух с востока,Вестник мирной ночной поры,Чередуется с теплым током —Поздним вздохом дневной жары.Щедрой ласкою день венчая,Отнимая свой грузный жар,В гущу розовую иван-чаяОпускается алый шар. Эхо, дремлющее в овраге,Легким шагом не разбужуИ, по пояс в журчащей влаге,Навлю резвую перехожу. Плеск ребят вдалеке и пенье:Речка льющаяся тепла,Чтоб дробили ее теченьеКрики, смех, голоса, тела; Чтоб мелькала над гладью чернойГибко, шумно и горячоБронза влажная рук проворныхИль коричневое плечо. И, скользя по скатам прибрежным,Сходит стадо, спеша, мыча,И склоняются морды нежноК струям плещущего ключа.

Хвойным покровомстройного бораЖизнь,еле теплющуюся во мгле,Промысел кроет от войн и разора —Бурь, разгулявшихся по земле. Мрак запредельный.Посвист метельный,Прялки постукивание в ночи…Плач колыбельный.Песнь колыбельная,Шепот пугливый: — Молчи… молчи. — Баю… — качает.— Баю… — стращает:Вон, злой татарин идет,идет… —Мать о грядущем плачет, вещает,Зыбку качает —взад,вперед. Полные груди. Полные губы.Полузвериный, мягкий взор…В тесных землянках, в крошечных срубахМатерис полночьюразговор. Так — в Ярославле. Так — в Путивле,В Вологде,в Муроме,в Устюге:Буен растет ли,добр,игрив ли —Только бы креп,назлопурге.Смерд ли отец,холоп ли,дьяк ли,Поп ли, боярин, дружинник, тать —Лишь быв роды и роды не сяклиСилы,плодотворящие мать. Всюду ей ложе: в тучах беззвездных,В гульбищах, в деревнях, на юру,В душных кремлях и воздушных безднах,Утром,средь ночии ввечеру. Всюду, где сблизились двое — она жеВзор свой, колдуя,правитвниз —Цепь родовую ваять:на стражеВечно творимых телесных риз! Буйные свадьбы,страстные игры,Всё — лишь крепить быплотьстраны,Плоть!.. — В этом волякароссы Дингры,Смысл ее правди ее вины. Каждый ранительрусского тела,Каждый губитель славян —ей враг,Каждогодланью осатанелойВ снег зароет,смоет в овраг. Душной, слепою, теплой, утробной,В блуде и в браках —одна везде,Плоти Ваятельница народной, —Где ж ее лик?и сердце где?

Утро. Изморось. Горечь сырая.От ворот угасшего раяДень и голод жесткою плетьюГонят нас в бетонные клети. По ночам провидцы и маги,Днем корпим над грудой бумаги,Копошимся в листах фанеры —Мы, бухгалтеры и инженеры. Полируем спящие жерла,Маршируем под тяжкий жёрнов,По неумолимым приказамПеремалываем наш разум. Всё короче круги, короче,И о правде священной ночи,Семеня по ровному кругу,Шепнуть не смеем друг другу. Единимся бодрящим гимном,Задыхаемся… Помоги нам,Хоть на миг бетон расторгая,Всемогущая! Всеблагая!

Утро обрамляет расчерченный план.Занятья расчислены строго и сухо.А в памяти вольный шумит океан,Как в раковине молчаливого духа. Она неподкупно и гордо хранитВсе шумы и хоры широкого мира:Гул знойных портов, тишину пирамид,Дыхание Рейна и Гвадалквивира. Насыщена кладами, златом полна,Питает она многоцветные думы,Рождая моря, города, племена,Беспечные бризы, степные самумы. Как раньше, с мечтой о Востоке дружуИ, чуть упадет на дневное завеса,Опять, как в минувшие дни, прохожуПо плитам Батавии и Бенареса. И лёгкие отблески стран и миров,Воочию виденных в солнечной жизни,Порою затеплятся в зеркале строф,В беседе, в рассказе, как жемчуг нанизаны.

Уж не грустя прощальной грустью,Медлительна и широка,Всё завершив, достигла устьяБлагословенная река. Обрывы, кручи и откосыВсё ниже, ниже — и разливПесчаные полощет косы,Простор на вёрсты охватив. Лишь редко-редко, над осокой,В пустынной дали без границ,Темнеет тополь одинокий —Пристанище заморских птиц. Но тем волшебное их пенье,Их щебеты по вечерам:За это умиротвореньеВсе песни жизни я отдам! Отдам их блещущему морю,Горящему навстречу мнеВ неувядающем уборе,В необжигающем огне. Обнявшись с братом-небосклономОно лазурно, как в раю…Прими ж в отеческое лоноТебя нашедшую струю.

Ты осужден. Молчи. Неумолимый рокТебя не первого втолкнул в сырой острог.Дверь замурована. Но под покровом тьмыНащупай лестницу — не ввысь, но вглубь тюрьмы.Сквозь толщу мокрых стен, сквозь крепостной редутНа берег ветреный ступени приведут.Там волны вольные, — отчаль же! правь! спеши! И кто найдет тебя в морях твоей души?

Ты еще драгоценнейСтала в эти кромешные дни.О моем АвиценнеОборвавшийся труд сохрани. Нудный примус грохочет,Обессмыслив из кухни весь дом:Злая нежить хохочетНад заветным и странным трудом. Если нужно — под поездТы рванешься, как ангел, за ним;Ты умрешь, успокоясь,Когда буду читаем и чтим. Ты пребудешь бессменно,Если сделаюсь жалок и стар;Буду сброшен в геенну —Ты ворвешься за мной, как Иштар. Ты проносишь искусство,Как свечу меж ладоней, во тьме,И от снежного хрустаШаг твой слышен в гробу и тюрьме. Так прими скарабея —Знак бессмертья, любви и труда.Обещаю тебе яНавсегда, навсегда, навсегда: Может быть, эту ношуРазроняю по злым городам,Всё швырну и отброшу,Только веру и труд не предам.

ТотНаглый, нагой, как бездушный металл,СтыкСловМнеСлышался там, где мертвец обреталСвойКров;ГдеДолжен смириться бесплодных временЗлойШтурм;ГдеСпит, замурован в холодный бетон,РядУрн.В тылГолого зала, в простой — вместо свеч —КругЛамп,БилГолос оратора, ухала речь,КакШтамп.БылТусклый, тяжелый, как пухлости лбов,В нейПыл,ГулМолота, бьющего в гвозди гробов,В нейБыл:— Долг…Партия… скромность… Мы — прочный устой.Честь…Класс…ГнойБудничной пошлости, странно-пустойТрескФраз. Чу:Шурхнули дверцы… Как шарк по доске,ЗвукТуп;ЧутьЁкнуло сердце, — и вздрогнул в тоскеСамТруп:В печь,В бездну, — туда, где обрежется нитьВсехТроп,Вниз,Мерно подрагивая, уходитьСталГроб.И —Эхом вибрации, труп трепетал…БылМиг —БлескНижнего пламени уж озарялВесьЛик… ТокПущен на хорах: орган во весь ростВзвылМарш!СрокВзвешен в секундах, ритм точен и остр,Как шарж…СталСтарше от скорби, кто слышал порой,КакМы,МаршUrbi et orbi чеканенный строй,ШагТьмы;КтоГлянул невольно в тот жгучий испод,В туЩель,КтоПонял, что там — все плоды, весь итог,ВсяЦель,КтоЧадом тлетворным дохнул из глубинХотьРаз;КтоДьявольским горном обжог хоть одинСвойЧас.

Тоскуя по древне-забытому краю,Где петли блужданий моих пролегли,Я долго по Атласу Мира гадаю,По стёртым чертам терпеливой земли. В названиях рек, городов, плоскогорийНевнятные отзвуки тайны ловлю —Ту древнюю тайну блаженства и горя,Что знал, но не знаю, – забыл, но люблю. Но дремлют блаженные архипелаги,И заросли кроют истоки времен,Руины империй в бушующей влагеВкушают никем не тревожимый сон. И только порой нарастает – не слово,Но странный, знакомый, возлюбленный звук:Как будто из смутных туманов былогоКо мне простираются тысячи рук — Счастливых, как молодость, гордых, как лавры,Трепещущих, как рождаемый стих…Я вспомнил, я знаю. Так били в литаврыНа каждой заре у ворот городских.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

То цветущими вишнями,То ажурными башнямиУпованье народов от земли вознося,Над просторами вешними,Городами и пашнямиВся блистает нетленная, — белоснежная вся. Ей опорами нежными,Кружевами подножнымиСлужат узкие шпили церквей,С кораблей уплывающихAve Mater тоскующихК Ней доносит морской тиховей. Кто падет иль оступится,Кто скорбит иль отчается,Кто обидится хмурой судьбой —Всем благая Заступница,Пресвятая Печальница,Всем Защитница в час роковой. В каменистой Кастилии,В кипарисовой Умбрии,И в Тироле, и в бедной ЛитвеДева-Матерь, как лилия,Тихо светится в сумраке,Серебрится звездой в синеве. Исходила, незримая,Тюрьма, плахи, побоища,Персть кровавую бранных полей, —Защити, Всехвалимая,В темном сердце сокровище,Росы духа на судьбы пролей.