Стихи Джованни Боккаччо

«О чем роняешь слезы без числа,сознайся, раб коварный, не скрывая,зачем меня с Амуром проклиная,ты хочешь видеть в нас причину зла? Какую, где, когда я навела стрелу,чтобы сразить тебя? Когда яи где к тебе взывала, умоляяотдать мне сердце? Я ль его взяла? Ты сам меня молил, ты знаешь это,Амура заклинал тебе помочь.И я жестока? Этого навета не заслужила я». Вот так точь в точь,сдается, молвит про себя Фьямметта,и я не в силах муки превозмочь.

Ее ланиты — розы, кудри — злато,и огненный над ними ореол,что в облачко внезапно перешел,сверкавшее, как не сверкает злато. И, словно жемчуг, что оправлен в злато,казалось, ангел в облачко вошели крылья белоснежные развел,покрыт сапфирами, одетый в злато. И за мою Фьямметту был я рад,затем что, как нетрудно догадаться,была мадонна к богу на пути, а я остался, мукою объят,здесь, весь в слезах, чтобы конца дождатьсяи в край блаженных душ за ней взойти.

Теперь, о Данте, как надеюсь я,ты рядом с Беатриче. А давно ливсходил на небо из земной юдоли,о чем поведал в песнях, не тая? Когда, забыв обманы бытия,любовь не обрекают той же доле,ты мог бы мне помочь по доброй воле,и в этом — просьба скромная моя. Я знаю, что моей Фьямметте милойоттуда, с неба третьего, виднатоска, с которой сладить не умею, и если сладость Леты не лишиламеня любимой, пусть возьмет онатуда меня, где буду рядом с нею.

Пребудешь ты отныне в царстве том,куда стремится жаждущая светадуша, что заслужила чести этойпокуда обреталась в мире злом; ты нынче там, где, жаждою влекомЛауру видеть, что тобой воспета,не раз бывал, и где теперь Фьямметта,любовь моя, — лицом к лицу с Творцом. К Сеннуччо, к Чино присоединилсяи к Данте ты, и пред тобой тогдасокрытое от нас предстало зримо. Когда тебе я другом доводилсяздесь, на земле, возьми меня туда,где любоваться мог бы я любимой.

Стеклом покрылись ручейки и реки,Задул борей, обрушив снег тяжёлыйНа побелевшие холмы и долы,Трава поблекла, умерев навеки. Природой точно правит недруг некий:Живое в норы спряталось, и голыЛеса, где скован стужей писк весёлый,Владычит холод в звере, в человеке. А я огонь в груди скорбящей прячу:С ним рядом пламя грозное Вулкана,Как искра догоревшая, убого. Дождя выпрашиваю беспрестанно,Сложив молитвенно ладони, плачу,Но даже капли не дождусь от Бога.

На мураву присев у родника,Три ангельских созданья обсуждалиВозлюбленных, — от истины едва лиБыла моя догадка далека. Струясь из-под зеленого венка,Густые кудри златом отливали,И цвет на цвет взаимно набегали,Послушные дыханью ветерка. Потом я слышал, как одна спросила:«А что, как наши милые сейчасСюда пришли бы? Что бы с нами было? Мы скрылись бы от их нескромных глаз?»В ответ подруги: «Никакая силаСпасаться бегством не заставит нас».

Италия, и былом всех стран царица.Где доблести твои и гений твой?Кастальский хор умолк—теперь любойНад честью муз божественных глумится. В цене упали лавры — кто стремитсяСтяжать их в дни, когда, гордясь собой,Зло шествует с поднятой головойИ каждый жаждет лишь обогатиться. Коль в прозе и стихах высокий слогДавно утрачен лучшими из нас,Ждать от тебя нельзя чудес искусства. Скорби же вслед за мной о том, что рокТак благосклонен сделался сейчасК тем, чей язык убог и низки чувства.

Раз я уснул — и, мнилось, к тверди синейМеня на крыльях легких подымалоВослед за той, чье в пепел покрывалоРассыпалось, она ж взнеслась богиней. И в радости все чище и невиннейКазалось, жарким пламенем пылала,Безвестным мне; горенье растоплялоВ тоске меня сжимавший лед и иней. И ангелоподобная с улыбкойПростерла руку, словно бы желаяПожать мою. Но тут я пробудился. Судьба моя такой предстала зыбкой!Возьми тогда меня к себе, благая,—О, я сюда б вовек не возвратился.

I Амур мне петь велит. Пора настала.Он в сердце, как в дому, провёл лета.Великолепье сердце мне связало,Блеск ослепил; я не нашёл щита,Когда лучами душу пронизалоСиянье глаз. Владеет мною та,Что, ночь и день из слёз и воздыханийСплетя, томит — вина моих терзаний. II Амур меня ведёт и побуждаетВ труде, что я отважился начать!Амур меня на подвиг укрепляет,И дар, и мощь — на всём его печать!Амур меня ведёт и просвещает,Внушив мне долг — о нём повествовать!Амур меня подъял для воссозданьяСтаринного любовного преданья! III И вот — всю честь ему воздать я смею:Ведь водит он один пером живым,Что вручено мне донною моеюДостойнейшей: никто с ней не сравним.Всех выше добродетелью своею,Красой и благородством неземным,В упрёк она не слышала б ни слова,Когда б хоть миг была не столь сурова. IV Теперь молю у вас я обороны,Любовники счастливые! Мой враг —Завистник злоречивый, распалённыйДа всякий, кто в любви и нищ, и наг.И вас, все в мире дорогие донны,Не с сердцем ледяным, от ваших благМолю — молить одну: не будь надменнойС тем, кто перед тобою — раб смиренный! V Давно когда-то Фьезоле не зналоНи стен, ни частокола; весь народ, —А было там людей в те поры мало, —Ютился у излюбленных высотОкружных гор; и брошена лежалаВнизу равнина — из-за терпких водБолотных, непригодных человекуИ разливавшихся в большую реку. VI Царила вера ложная в то времяВ порочных, лживых, грубых, злых богов,И так взросло зловреднейшее семя,Что всякий мнил: их светлый лик таковНа небе, как и здесь. Людское племяИм не жалело празднеств, и даров,И почестей. А всех превыше чтилиЮпитера в его державной силе. VII Ещё царила той порой богиня,Что названа Дианою. Она,Для многих жён заветная святыня,От девственниц особо почтена.И той — её прямая благостыня,Что век свой целомудрию верна.И с торжеством таких она немалоВ свои леса и рощи принимала. VIII А многие бывали при рожденьеПосвящены родителями ей —То по обету, то в благодареньеЗа милости и блага для детей.Диана всех брала в своё владеньеОхотно: для неё всего милейДевичество хранить, бежать пред мужем:Пускай мы браку, суетные, служим. IX Итак, по всей земле высоко чтилиБогиню-девственницу. Но к холмамВернёмся фьезоланским. Тут служилиЕй ревностно. Во славу ей, а вамВ услышанье перескажу я былиО девственном содружестве. Все тамТогда прозваньем нимфы величалисьИ с луком, и со стрелами являлись. Х Из этих дев Дианой набиралосьЧисло большое тут, в краю холмов,Хоть в их среде открыто оставаласьОна лишь изредка: на ней трудовЛежала тьма: для всей земли стараласьДать от обид мужских она покров;Но ежели во Фьезоле бывала,Такой и вид, и облик принимала: XI Стройна и высока, равна красоюВеличью, взором и лицом онаЛучилась столь лучистою звездою,Что верилось — в Эдеме создана,Вблизи слепила смертный взор собою,Сиянием лучей окружена,А кудри светлые — не словно злато:Их цвет к лицу шёл более богато. XII Она обычно вольно распускалаНад шеей незакрытой их разлив;Туника в лёгких складках ниспадала,Стан стройный покрывала, не сокрыв;Ткань тонкая вся белизной сиялаБезукоризненной; на ней красивБыл крепкий пояс; а поверх пороюПурпурный плащ — огнистою игрою. XIII Летами — двадцать пять — являлась дева,Как юной мощи полная пора.Во длани лук она держала слева,Колчан висел у правого бедра,Весь полный стрел, — разить в порыве гневаНе только зверя, — нет: разит, бодра,За нимф и за себя пылая местью,Мужей, кто б ни был — шаг ступи к бесчестью! XIV И Фьезоле такою посещалаДиана — нимф любезных повидать,Им милости и блага расточалаИ часто их любила собиратьУ светлого ль ручья, иль где ширялаЛесная тень, — в те дни, когда сиятьДано всё выше солнцу и согрето —Не в холоде, не в зное — медлит лето. XV Тут нимф она в беседах укреплялаБлюсти священный девственный обет.Подчас охоты, ловли обсуждала —Занятий их любимейший предмет —Меж тех холмов: они зверей немалоТравили, их отыскивая след.К успехам впредь и ради упражненьяОна давала девам наставленья. XVI Она была их мудрая опора,Как я сказал, в ловитвах и стрельбе.А уходя, всего того собораНаместницу Диана по себеИм оставляла — нимфу, властно, скороЕё избрав. И в клятве и божбеВсе обещали ей служить покорноИль гибнуть от её стрелы позорно. XVII Ей подчинялись с ревностью великой,Она как бы Дианою была.И каждая, одетая туникой(Льняная, тонкотканна и бела), —Гроза смертельная всей твари дикой,У каждой лук — на смелые дела.Хоть леопард ей попадётся пёстрый, —Без промаха сражён стрелою острой. XVIII Тогда земля цвела красою мая,Цветами яркими светился луг,И соловьи, блаженство изливая,У светлых вод влюблённость пели вслух.И юноши, в огне любви пылая,Отвагой, радостной питали дух,Когда во Фьезоле пришла ДианаДержать совет средь воинского стана. XIX Среди цветов и трав земного лона,У светлого ручья, что чуть шумитИ медленно влечёт волну у склонаЧечер-горы, с той стороны, где видНа солнце в полдень, в выси небосклонаЛицом к лицу слепительный открыт, —Ручья, что ныне все зовут Аквелли,С Дианой нимфы всей толпой сидели. XX Итак, толпа блестящая шумелаНа светлом берегу у ручейка.Одна из нимф нежданно, быстро, смелоВоспрянула, пряма, стройна, легка,И в рог певучий громко зазвенела,Чтоб смолкли все. И рог молчит. РукаРог опустила. Все сидят. Молчанье.Все смотрят на Диану в ожиданье. XXI Она сказала, как обыкновенно,Что каждая должна себя блюсти,Чтоб муж не подошёл к ней дерзновенно.«А лишь случись мужчину здесь найти,Извергну, как врага, его мгновенно, —Посмей он к вам с обманом подойтиИли с насильем. Та ж, кто обольстится, —Та жизни от руки моей лишится». XXII А между тем, сокрытый в чаще тёмной,Где этот грозный заседал совет,Безусый юноша, румяный, скромный, —Да было ль Африко хоть двадцать лет? —С кудрями светлыми, с улыбкой томной,Весь — словно лилия иль роза, нет —Как яблочко (здесь, недалёко с детстваС родителями жил он без соседства), — ХХIII Вдруг юноша, сокрытый, очутилсяВблизи Дианы. Шаг ещё ступил, —И говор нимф, что звонко разносился,И вид живой его остановил.Тогда в пещеру тихо он сокрылся,И слушал, и дыханье затаил.Невидимый блистательным собором,В него впился он напряжённым взором. XXIV Глядит: Диана, властная, суроваВ делах и в мыслях, выше всех стоит,И говорит, и запылать готова,И гневно луком, стрелами грозит;А нимфы робки, не проронят слова,Страшит их и чарует грозный видЕё чела, — безмолвны, бездыханны,Потрясены угрозами Дианы. XXV И видит: по велению богини,Встаёт одна из нимф, легка, быстра(А избрана по той она причине,Что всех достойнее). «Пришла пора, —Глас прозвучал, — вас покидаю ныне.Сидите. Слушайте. Стоит сестраПред вами, Альфинея. ПочитайтеЕё теперь как бы меня. Прощайте». XXVI Стоял и слушал Африко, дивуясь.И приковала взор его одна.И через миг, лицом её любуясь,Почуял: сердце ранено до дна.Уже вздыхал и чувствовал, волнуясь,Огонь любви. Так жарко зажженаЖелания вся нега: любоватьсяЛишь ей одной, одной — не оторваться. XXVII Он говорил себе: «О, кто б со мноюРавнялся в счастье, — только бы её,Вот эту девушку — назвать женою?!Мне сердце шепчет вещее моё:Никто б не жил блаженней под луною.Когда б не гнев богини — о, своёСвершил бы я, — её бы взял я силой,И у меня никто б не отнял милой». XXVIII Так чаща свежая ещё таилаЛюбовника влюблённого, — воздевЧело, Диана видит, что светилоДневное в небе никнет, потускнев,Лишённое лучистости и пыла, —И вот она и лик весёлый девИдут на холм, поют, непринуждённы,Прекраснейшие песни и канцоны. XXIX И Африко, очей не отрывая,Глядит и слушает. Встают, и вотЕго любимую зовёт другая:«Пойдём же, Мензола!» Она встаёт —И так легка, подружек нагоняя!Рассыпался прекрасных нимф народПо хижинкам укромным понемногу,Диану проводивши в путь-дорогу. XXX Пятнадцать было нимфе лет едва ли,Златились кудри длинные у ней,Её одежды белизной сияли,Прекрасен был лучистый взгляд очей.Кто в них глядел, не ведал тот печали;Вид ангела, движенья — нет стройней,Рука стрелой играет заострённой.Но где теперь покинутый влюблённый? XXXI Он одинок, задумчивый, унылый,Безмерному страданью обречён.Оставленный прекрасноликой милой,Без сил прервать мелькнувший страстный сон, —«Увы мне! О, с какою мучит силойМинувший миг блаженный! — молвит он. —Подумать только: где и как найду яТеперь её, в отчаянье тоскуя? XXXII Не знаю той, что вдруг меня сразила,Хоть слышал: Мензола — так имя ей.Покинув, осмеяла, изъязвила,Меня не видев, о любви моейНе ведая. О, знай: мне всё не мило,И груз любви — что миг, то тяжелей!Ах, Мензола прекрасная, мне больно!Твой Африко покинут, хоть невольно!» XXXIII Потом он сел, где милая сидела,Где только что он любовался ей,Прелестною; всё глубже пламенелаОгнём кипящим грудь, всё горячей,И наземь повергаясь то и дело,Он длил игру Амуровых затей,Лобзал траву, шепча: «О, ты блаженна:Тебя касалась та, что совершенна». XXXIV И говорил: «Увы мне! — воздыхая. —Судьбина зла. Сегодня же велаИ соблазняла — о, совсем иная!Счастливого — злосчастью обрекла, —И девушка-дитя, сама не зная,На жалкий путь страдальца повлекла.Мне нет вождя, хранителя, — всё втуне.Одной любви я верен — и Фортуне. XXXV Хоть знала бы она, как пламенеюЛюбовью к ней, иль видела б меня!Нет, страстью бы испугана моеюОна была, — и всякого кляня,Кто, полюбя, владеть хотел бы ею,Она бежала б этого огня,Смятенная: она ведь ненавидитВсех нас, мужчин, какого ни увидит. XXXVI Что делать мне? Всё кончено. УжелиОткрыться ей? Себя же погубить.Молчать — нет сил, молчать всего тяжеле:Огонь в груди всё будет злей томить.Так, умереть. Жалеть о жизни мне ли?Пусть этой муки оборвётся нить:Ведь не погаснет этот пламень жгучий, —Смерть всё равно предстанет неминучей». XXXVII Таких речей излил тогда немалоВлюблённый юноша. Но видит он —Заря погасла, ночь уже насталаИ вызвездил давно уж небосклон, —И как душа помедлить ни желалаНа месте милом, молвил как сквозь сон,Себя одолевая: «Так, злосчастный,Пускай хоть встречу день, мой день ненастный». XXXVIII Он всё же встал, побрёл, едва шагая,Исполнен дум, долиною речнойВ родной приют, печально понимая:«Оттуда шёл один, придёт — иной».Вот перед ним и хижина родная.Так безотчётно он пришёл домой:Идти долиной было далеко ли?Ну, с четверть мили, уж никак не боле. XXXIX В свою каморку он тихонько входит,Где спал один, вздыхает, еле жив,Там ощупью постель свою находитИ падает, словца не проронивРодителям, и ночь без сна проводит,И только света ждёт, нетерпелив,И мечется на ложе, изнывая,Всё Мензолу со стоном призывая. XL Не думайте, что люди воздвигалиЧертогов и домов блестящий строй,Как ныне там. Хочу, чтобы вы знали, —Избушке были рады той порой,Стен даже известью не укрепляли;Бревно да камень грубый и простой —И всё; а кто доволен был, суровый,Мазанкой земляной и тростниковой. XLI Домка в четыре было всё селеньеУ низких и пологих берегов,Вершины высились лишь в отдаленье,Здесь было низких несколько холмов.Вернусь туда, где горькое мученьеНёс Африко, всё полон тех же сновО Мензоле; но нимфа не являлась,Хотя других и много повстречалось. XLII Амур, с его обычною повадкой,Хотел огонь страдания раздуть,Вдруг юноше как будто отдых краткийДавал, чтоб вновь пылала жарче грудь.И цепью всё тягчайшею украдкойЕго сковать старался как-нибудь,Умея разжигать своею властьюОгонь страданья вместе с нежной страстью. XLIII И ночью раз имел во сне влюблённыйВидение: в слепительных лучахЖена явилась ярко озарённой,И мальчик обнажённый на руках,С колчаном, с луком; вмиг, разгорячённый,Достал стрелу и целит впопыхах.Жена сказала: «Погоди, сынишка,И торопиться надо без излишка». XLIV И к Африко она оборотиласьИ говорит: «Скажи, что за напасть?Что за печаль? И в мыслях помутилосьИз-за чего? Иль выпало на частьПерепугаться Мензолы? Явилась —Что ж не возьмёшь над сердцем девы власть,Но, словно трус, от грусти и печалиПоник? Лови любовь в её начале! XLV Вставай скорей! Ищи её ты в долах,Ищи в горах — её ты уследишь,Весёлую среди подруг весёлых,В лесах дремучих милую узришь.Хоть на бегу и нет меж них тяжёлых,Уверен будь — её ты победишь.Дианы ж нечего тебе страшиться:Издалека не скоро возвратится. XLVI Тебе я помощь обещаю, зная:Противиться никто не в силах ей;Вот этот сын мой, выстрелить желаяИз лука, делал волею моей.Я ведаю — и власть моя такая,Чтобы помочь наукою своей.Все — и Юпитер с многими богамиПротив неё бессильны были сами». XLVII Потом рекла: «Мой сын, скорей за дело!Уверь его в могуществе своёмПылающем — и лёд взломи всецелоВ его груди и в сердце ледяном.Ну, делай, сын мой, как тебе велела,Как можешь ты». И вот — в пылу такомЛук мощно натянул Амур руками,Что, выстрелив, сошёлся он концами. XLVIII Пощады! Поздно. Глубоко вонзиласьВ грудь Африко стрела — он ощутил —Прошла насквозь, и сердце раздвоилось,Так что, проснувшись, грудь рукой схватил,Как будто в ней стрела остановилась.Глубок и узок ход кровавый был.Глядит: ведь с мальчиком жена взирает,Как, ею поражённый, он страдает. XLIX Но нет её. Она из глаз пропала,И оборвался ею данный сон,А раненое сердце всё стучало,И боль жила. И тотчас вспомнил онЛюбимую, какою покидалаОна ручей. И в сердце обновлёнПрелестный образ, неизменно милый, —И в сердце он остался с чудной силой. L И молвил он: «Жена, я полагаю,Венера с сыном. Их увидел я.И если речь богини понимаю,Мне обещала, что вся боль моя,Какою я от Мензолы страдаю,Вскипит и в ней. Так. Лишь бы нимф семьяБыла подальше, — я решаюсь: ею —Любовью ли иль силой — овладею». LI Так в нём опять желанье запылало,Наполнив грудь. Он Мензолу решилРазыскивать во что бы то ни стало,Пока найдёт. И день уж наступилСвершенья помыслов. Так жадно ждалоЖивое сердце! Одинокий пылНе в силах умерять, к желанной целиОн из дому спешит — к ручью Аквелли. LII Вновь повздыхал, здесь посидев немного;«Отсюда, — молвил, — раненному в грудьСтрелой любви, мне был назначен строгоИ слёз, и воздыханий новый путь».Сказав, пошёл, и от ручья дорогаВела его на холм. Боясь вздохнуть,Глядел и слушал, силясь в напряженьеПочуять каждой нимфы приближенье. LIII Так, подымаясь, он пустился в горы,К единой цели устремлен, легок,Подняв чело и напрягая взоры,Чтоб ясно видеть каждый уголок,А ноги наготове, быстры, скоры, —Мгновенно бег ли нужен, иль прыжок.Листок ли чуть на ветке шелохнётся, —Уж он бежит: не нимфа ль попадётся? LIV Но, шутками такими утомлённый,Какою-то обманною игрой,Всё нимф не видя, юноша влюблённыйПред новою высокою горойПодумал вдруг: «Куда, ошеломлённый,Карабкаться я буду, сам не свой?Ведь это третья? Нет, иной дорогойТеперь пойду, вот этою, отлогой». LV И, повернув на Фьезоле, унылый,Долиною задумчиво бредёт,Всё в поисках своей дикарки милой,Виновницы печалей и забот.Нет полумили, — движим чудной силой,В укромном месте, между двух высот,В долинке малой — вдруг услышал пенье.И видит нимф — желанное виденье! LVI К долинке той приблизившись немного,Вот ангельский он голос уловилИ два других. Он замер. Длани строгоСложил крестом; колена преклонил,Склонясь смиренно; тихо молит бога —Юпитера: «О, если б ты хранилТут Мензолу — и, благ, меня подвигнул,Чтобы с другими я её настигнул!» LVII Тот, кто, поймать кузнечика желая, —Как длинен, редок, лёгок шаг! — идётБез шороха. Походка вся такаяБыла у Африко меж тех высот,Где шёл он, пенью нежному внимаяИз той долинки. И, пройдя вперёд,Вот он увидел жадными глазами —Дубок колеблет лёгкими ветвями. LVIII Сокрытый, смотрит и подходит к цели:Отсюда шёл напев — и не затих;Три милых нимфы вместе песню пели;Одна стояла, возле две других,В канавку ножки опустив, сидели —Как нежны, белы были ножки их! —Они, поникнув, ножки тихо мыли,И пели, и на птичек походили. LIX Та, что стояла, ветви соплеталаИ тем венцом украсила чело,Кудрями светлыми под ним сияла, —Уж солнце их ласкало, а не жгло.Потом подруг венками увенчалаГустыми, пышными; легко, светлоКос несплетённых пряди разметалисьИ с ветками зелёными сплетались. LX И в мыслях Африко одно звучало:«Ведь Мензолы меж ними нет моей».И к ним его всё ближе привлекало,И разгоралась боль ещё больней.«Венера, — молвил, — ты мне обещала,Но всё не вижу милости твоей.Что делать мне? Себя я им открою,Спрошу, как свидеться мне с их сестрою». LXI И юноша, открыться им решая,Выходит к нимфам и, ступив вперёд,Смиренно, робко, голос понижая,Умильную такую речь ведёт:«Диана, ваша госпожа благая,Вас твёрдыми и стойкими блюдет,О нимфы милые! Но не бегите,Вас умоляю, мне хоть миг внемлите. LXII Ищу одну из вашего я строю,Что Мензолой, я слышал, названаИ будет узнана из вас любою.Уж месяц — мне не встретилась она, —Ищу, пленённый гордою красою, —Она бежит, суровости полна.И вот молю — хоть лёгкий след девицыМне укажите, милые сестрицы». LXIII Вдруг — как без пастуха бегут барашкиОт волка перепуганной толпой,Туда, сюда — и мечутся, бедняжки,Блея во весь дрожащий голос свой;И лисьи как почуявши замашки,Затрепыхав, летят скорей домойИ бьются куры, и кудахчут дико,Пока в курятнике замрут без крика, — LXIV Так нимфы милые бегут в тревоге,Его увидя, «Ах!» и «Ох!» кричат,Для бега обнажив высоко ногиПрелестные, поднявши свой наряд,Не отвечают, яростны и строги,Хватают луки и спешат, спешатПологим берегом к горе, к пещере,Как дикие затравленные звери. LXV А Африко кричит им: «Подождите!Постойте! Дайте слово произнесть!Я зла не мыслю делать вам, поймите,Не посягну на вашу жизнь и честь!Я пошутил! Напрасно вы бежите!Мне надобна весёлость, а не месть:Ведь вы себе во мне найдёте друга,А вот бежите сразу с перепуга». LXVI Но что твоё отчаянье, моленье!Они бегут проворно, что есть сил, —И ты остался вновь в уединенье,Какого бы ответа ни просил.Их не преследуй: всякое стремленьеИх ярый бег равно б опередил:Летят на ветер все твои приманки,Уже не остановятся беглянки. LXVII Мгновенно нимфы были так далёко,Что он уж их из виду потерял.Остановился бедный одиноко,А сам душой терзался и страдалПо девам диким странно и жестоко.«Теперь — увы! — что делать? — повторял. —Мне ни одной из них не видеть боле,И ждать могу от них лишь худшей доли. LXVIII Что все мои приманки и моленья,Что и молчанье, хоть молчал бы я!Того не взять и силой, без сомненья,Что просто мне сказали б, не тая.Когда б хоть выведать предподоженья,Где мне искать, где Мензола моя!Когда б я знал, куда она сокрылась!Брожу, как будто солнце вдруг затмилось». LXIX Все поиски его так развлекали —И к Мензоле стремленье, всё сильней,И нимфы, что в долинке распевалиПод тенью свежих веявших ветвей,И бег за ними — как они бежали! —О, лишь узнать о Мензоле своей, —Что не приметил он: уж вечер близок,И солнца лик уж не горяч и низок. LXX И вот, раздумчивый и огорчённый,Досадуя, что рано ночь идёт,Походкой медленной и утомлённойОн стал сходить с пещеристых высот.Здесь поздно оставаться, искушённый,Боялся он: в лесу густом вот-вотЗашевелится к ночи гад ползучий:Укус его тебя отравит жгучий. LXXI Так повернул он на дорогу к дому.Весь день он крошки хлеба не видал,И ждать его пришлось отцу седому,Что в грусти и тревоге размышлял:Уж не попался ль зверю он какому,А тот его, пожалуй, растерзал, —Кто знает? И тоскует он о сыне,А вот его всё нету и в помине. LXXII Ещё страшил его и гнев богини,Что мог его всечасно поразить:Всегда враждебная к их роду, нынеЕго Диана может и убить.Или, по жалости и благостыне,Хоть в дерево иль камень обратить.И, останавливаясь, ждал тревожно:Не то, так это — всё теперь возможно. LXXIII А солнце уж достигнуло закатаИ скрылось, и последний свет исчез,И вышли звёзды, и луна богатоСияла в чистом воздухе небес;Не слышно соловья, и, мглой объята,Иная птица оглашает лес,Неведомая времени дневному.В ту пору Африко подходит к дому. LXXIV Вошёл — и сына с радостью встречаетВеликою заждавшийся отец:Ни зверь, ничто ему не угрожает,И невредим вернулся молодец.И мать спешит и с плачем обнимает,Жалеет: «Цветик нежный! Наконец!Где пропадал ты, мой сыночек милый?Я вся измучилась в тоске унылой». LXXV Так и отец расспрашивал не строго, —Да где ж он был, да целый день не ел? —А тот, собою овладев немного,Оправдываться начал, как умел.В любви была надёжная подмога:Ведь истинно влюблённых благ удел. —Он душу, утончая, научает, —И юноша, лукавя, отвечает: LXXVI «Со мной, отец мой, случай был чудесный.Я лань увидел там, среди холмов.Она предстала мне такой прелестной,Что я глазам не верил, и готовСказать: то сон, — руками ль бог небесныйСвоими создал стройную? ШаговЕё нет легче: как журавль! Вся — нега.И белизна её белее снега. LXXVII Увлёкся я, бежал за ней далёкоИз леса в лес, поймать её решил.Но так она карабкалась высокоВ горах, что я уж выбился из сил.Остановился, огорчён глубоко;Её сыскать я в сердце положил,Настигнуть, поздно ль, рано ль — обещался.Раз десять так домой я возвращался. LXXVIII Сказать по правде, встал я нынче рано,Увидел, как погода хороша,И вспомнил лань, и стало так желанноЕё поймать, лежала к ней душа.Пошёл я по тропинке. Даже странно:И оглянуться не успел, спеша, —Кругом холмы, а солнце уж высоко,На полдень поднялось, печёт жестоко, — LXXIX Как слышу — лист дубков зашевелился.Тихонько я приблизился чуть-чуть,Сейчас же за камнями притаился,Смотрю и слушаю: боюсь дохнуть.Гляжу — три лани; даже подивился —Пасутся дружно так; ну как-нибудьДа изловлю одну. И, еле слышный,Пошёл я к ним с пучочком травки пышной. LXXX Да как меня увидели — в минуткуУж на горе. Не ждали! Впопыхах,И на себя рассержен не на шутку,Я вижу, что остался в дураках, —Да что ж играть на старую погудку?Не уступлю! И с тем, что нёс в руках,Бежать за ними во весь дух пустился —И только уж впотьмах остановился. LXXXI Теперь, отец, ты знаешь о препонеК возврату моему, уверен будь».Отец, который звался Джирафоне,Конечно, понял россказней всю суть;В таких делах годами умудрённый,Он тотчас без сомнений мог смекнуть,Что эти лани, всех венец желаний,Уж верно нимфы, а совсем не лани. LXXXII Но чтоб не показать, что догадался,Да и не сделать сына вдруг лжецом,И чтоб желаний пыл не разгоралсяИ не томил, да и остыл потом,И сам собой, быть может, миновался, —Всё это вместе думая тайком,Старик отец немного слицемерилИ так сказал, — как будто сказке верил: LXXXIII «Ты мне, сынок, желанных всех желанней, —Молю тебя — ах, берегись ты тутВсех этих виденных тобою ланей;Пускай своим дурным путём идут:Они ведь все посвящены Диане,Поверь ты мне, — и, встретясь, изведут:Затем и по горам у нас тут бродят,И воду пить к источникам приходят. LXXXIV Диана большей частью ходит с ними,А знай, её ведь смертоносен лук.И если б за охотами твоимиТебя застала, из своих же рукУбила б насмерть — было так с другимиУже не раз, кого не взлюбит вдруг, —А искони к семье ведь нашей старойОна враждой пылает самой ярой. LXXXV Увы, сынок, я плачу, вспоминаяО том, как умер бедный мой отец,Как извела его Диана злая,Терзала и убила наконец.Сыночек, о грехе его простаяВот повесть — зрит Юпитер в глубь сердец!А звался дед, как знаешь ты, Муньоне;Его отец, как я же, Джирафоне. LXXXVI Рассказ мой был бы длинен при желаньеВсе злоключенья деда описать.Но нам сейчас важней их окончанье.Он шёл в горах дичины пострелять,Как все охотники. В его скитаньеТревог немало было. Только глядь —Пред ним река, текущая в долине,Та, что по нём зовут Муньоне ныне. LXXXVII А возле, у прекрасного потока,Вдруг нимфа, одинёшенька-одна,Увидела его, уж недалёко,Вскочила девочка, бледна-бледна,«Беда!» — лепечет, — и уже высокоБежит по круче, ужаса полна.Её он молит, полн любовным бредом,И через миг бежит за нею следом. LXXXVIII Отец несчастный, ты ведь устремлялся,Того не зная, к смерти лишь своей,Её сетей, бедняк, ты не боялся,Судьбой захвачен злобною своей!Желали боги, чтоб, когда он гналсяЗа нимфою всё твёрже и быстрей,Его Диана в птицу превратила,Или в скалу, иль в дерево внедрила. LXXXIX Она реки чуть-чуть не добежала,Как платьица изящное тканьеЗапуталось в ногах; она терялаДыханье в беге, страх сломил ее.Увы, Муньоне радость обуяла,Он вмиг настиг сокровище своё,Схватил, держал, обняв её руками,К девичьему лицу прильнув устами. ХС Тут силой взял он, тут насилье было,И нимфа тут была осквернена,Бессильна отвратить, что так постыло.О жалкий мальчик! О, как ты бедна,Несчастная! Вас бездна разделила,Раскаянья безумного полна!Сама Диана с дальнего пригоркаДвоих обнявшихся открыла зорко. XCI Она гремит: «Несчастные! ИдётеВы тотчас вместе, грешники, в Аид!Последний час вы на земле живёте,Не видеть вам, как летний день сгорит;А ваши имена передаётеНавеки водам, видевшим ваш стыд!»И грозно на любовников взглянула —И тетиву тугую натянула. XCII С последним словом и стрела пронзилаВ тот самый миг, мгновенная, двоих.Сынок, во мне лишь правда говорила!Хотели б боги лжи от слов моих,Так до сих пор тоской бы грудь не ныла!Случилось, что убит один из них:Стрела, пронзив два сердца, их связала.Так кончилась любовь их без начала. XCIII Кровь бедного отца струи речныеВсе красноватым светом налила —И потекли, как будто кровяные,И боль его всем явной пребыла.Хранят здесь тело глубины родные,Чего душа не знает ни одна,Как и всего того, что дальше было;Одна река лишь имя сохранила. XCIV Сказал я, что Диана съединилаИ кровь, и тело нимфы молодойС другим и вместе с ним же превратилаВ источник чудный, что, журча, с рекойВблизи сливался, — так чтоб явно было:Гнев беспощадно яростный такойМгновенно надо всяким разразится,Кто оскорбить хоть раз её решится. XCV И с тысячью, я знаю, так же было,Что ныне птицы, горные ручьи,Иль что она в деревья превратилаПреступников в любовном забытьи.И в старину ещё она убилаДвух кровных братьев — нашей же семьи.Так берегись, храним небесной силой,Её руки, сыночек ты мой милый!» XCVI Так Джирафоне старенький, рыдая,Окончил свой рассказ и замолчал.Стоял и слушал сын, не прерывая,Подробности со тщаньем замечал.Собою несколько овладеваяИ поборов смущенье, отвечал,От своего не склонный отступаться:«Ну, этого мне нечего бояться! XCVII Теперь не трону их, избави боже,Случится разве, встречу как-нибудь.Я так устал, ты утомился тоже;Пойдём, отец, нам надо отдохнуть.Чтоб засветло прийти, я лез из кожи,И был нелёгок этот горный путь.Домой добрался — и устал сверх силы.Итак, пока прервём беседу, милый». XCVIII Спать улеглись; но день не занимался, —Проснулся Африко, вскочил тишком,Опять туда — к холмам своим пробрался,Где был всё время сердцем и умом.Он шёл и беспрестанно озирался,Не видно ль Мензолы — искал кругом.И помогла Амурова наука:Он от неё стоит — на выстрел лука. XCIX He он, она увидела сначала —И полем тотчас в ужасе спешит.Тут он услышал, как она кричала,Взглянул — она взывает и бежит,И мысль его как светом осияла:«Ведь это — Мензола!» Он вслед летит,Её зовет и молит, именуя:«Постой, постой, тебя ведь так люблю я! С О девушка прекрасная! Мгновенье!Ведь без тебя не мил мне белый свет.Давно терплю я от тебя мученье,Мне день и ночь покоя больше нет.Не смерть несу тебе, моё стремленьеТебе вослед, — не предвещает бед.Амур один меня к тебе кидает,Зло иль вражда тебе не угрожает. CI Тебя не так преследовать хочу я,Как коршун куропаточку когтитИли как волк, свирепо торжествуя,За бедною овечкою спешит, —Но любящей душой тебя милуя,Что красоту твою всех выше чтит.В тебе моя надежда и желанье,И было бы моим твоё страданье. СII Коль подождёшь меня, клянусь богами,О Мензола прекрасная, тебе,Что я желаю брака между намиИ счастие любви найду себе,Всё мыслимое здесь под небесами,Тебе вручённой вверившись судьбе.Ты, ты меня ведёшь, мной обладаешь,Ты жизнью всей моей повелеваешь. CIII И вот — зачем, жестокая, желаешьПричиной быть погибели моей?Неблагодарностью ли отвечаешьЛюбви моей, которой нет сильней?Иль за любовь мою мне смерти чаешь —И будь она наградой мне твоей?А не любил бы я? Ты как бы мстила?Жесточе б ведь со мной не поступила! CIV Коль убежишь, ты будешь беспощаднейМедведицы, где медвежата с ней,И горше желчи; жёстче, безотраднейХолодных, твёрдых мраморных камней.Коль подождёшь — и мёду ты усладней,И винных лоз нежнее и хмельней,И солнца миловидней красотоюУмильной, кроткой, ласково-простою. CV Но вижу — тщетны все мои моленья.Словам моим не внемлешь и молчишь.Ко мне, рабу, не хочешь снисхожденьяИ даже глаз назад не обратишь;Но, как стрела, исполнена стремленья,В дремучие леса свои спешишь,На скалы ты взбираешься в тревоге —Пусть камни, тёрны уязвляют ноги. CVI Но раз ты убегаешь, непреклонна,Любимая, как это вижу я,И в этом — весь ответ мольбе влюблённой,И дальше — хуже ненависть твоя, —Да уравняются все горы, склоны, —О том к Юпитеру мольба моя, —Да будет вся равнина с далью всеюРовней и ниже под ногой твоею. CVII Вас призываю, боги, что живётеВ тенистых этих долах и лесах, —Коль вам любезность ведома, — к заботеО милых, нежных, маленьких ногахВот этой нимфы, — вы не преминетеВсе камни, тёрны, сучья на путяхПрелестных ножек превратить в лужочкиИ в тоненькие травки и цветочки. CVIII А я отныне следом за тобоюУж не пойду; куда идёшь — иди;С моим несчастием, с моей тоскоюОстанусь без исхода впереди.Мне ждать недолго вечного покоя:Исходит сердце кровью тут, в груди.Всё ты: ведь твой огонь его терзает,Жизнь с каждою минутой исчезает». CIX А нимфа не бежала, а летела.Высоко полы платья подняла,Чтобы предаться бегу уж всецело,Их з пояс заткнула как могла, —Так что сверх поножей открыто, смелоВся стройная нога видна былаИ, как освобождённые из плена,Пленительные белые колена. CX С копьём в деснице вон она мелькнула,Вдаль отбежать успев крутым путём,И, обернувшись, гневная, взглянула,В испуге вспыхнув пурпурным огнём —И крепкою рукой в него метнула,Чтоб насмерть Африко сразить копьём.И уж сразила б, если б не случилось,Что прежде в крепкий дуб оно вонзилось. CXI Копьё, взрезая воздух, засвистело —Она, на миг отдавшись забытью,В лицо его впилась: ведь он всецело,Казалось, ощутил себя в раю, —Ни удержать, ни скрыть уж не сумелаРаскаянье и жалость всю свою,Кричит в безумье: «Берегись, несчастный!От смерти как спасу тебя ужасной?» CXII В четырёхгранной этой стали силаТакая напряжённая была,Что мощный дуб насквозь она пронзила,Как будто льдину слабую прожгла.А толст был дуб: обхвата б не хватилоМужского, чтоб сойтись вокруг ствола.Расселся он; почти что погрузилосьВ него всё древко — и остановилось. CXIII А Мензолу тут радость осияла,Что невредим был юноша: связалУже Амур ей сердце, вынул жалоЖестокости и злую мысль изъял.Хоть ждать его и миг не пожелала, —О, ни за что! — Иль чтоб возможен сталС ним разговор — о, нет! — Но просто рада:Его сетей бояться уж не надо. CXIV И снова нимфа дальше побежала,Что было сил: ведь он за ней спешил,И всё она по-прежнему внимала,Как следом он и плакал, и молил;Пещер и скал немало миновала,И позади уж он далёко был,Когда она, взобравшись на вершину,Не мнила, что спаслась и вполовину. CXV Но вниз она с стремительностью вящейСпешит с горы по склону. Как стенаСтоял здесь лес, сплетён дремучей чащейНепроницаемой. И не слышна,Лесною вольной птицей настоящей,Бесшумно затаилась тут она;Маститый дуб шатром пышно-зелёнымЗдесь нимфу осенил, над ней склонённым. CXVI Поговорим об Африко. Мгновенье,Как нимфа бросила в него копьё,Смутился он. Но слышит в изумленьеОн крики: «Берегись!» — и вид её,Весь — состраданье, и к нему движенье,И пламень глаз явили ясно, чьёКто сердце вдруг сразил. И с новой силой,И с новой жаждой он бежит за милой. CXVII Как головня погаснуть уж готоваИ тлеет только искоркой одной,Но вздоха ветра, мощно излитого,Достаточно — и с силою иной,Сильнейшей во сто крат, пылает снова, —Так Африко, почуяв новый зной,Лишь возглас жалостный над ним раздался,Всё пламенней, всё жарче разгорался. CXVIII Он закричал: «Юпитер, видно, хочет,Раз хочешь ты, чтоб пал здесь мёртвым я;Твою надежду тотчас он упрочитВсей силою стального острия,Что сердце мне пронзит и кровь источит,Пройдя всю грудь насквозь. Вина — твоя.А мне — восторг: покончить с жизнью сеюВ горении любви — рукой твоею!» CXIX Едва лишь Африко закончил слово,Как на вершину Мензола взошла,И ясно он её увидел снова;Она сошла, — её сокрыла мгла,И тотчас он почуял много злого:Меж них долина длинная легла, —И крепко не на шутку он боялся,Чтоб след её совсем не затерялся. СХХ И он с трудом вершины достигаетИ тщетно взорами её следит.И как охотник часто поступает,Чуть птица снимется и улетитИ из виду её он потеряет:Лицо поднявши, ротозей глядит;Бежит туда-сюда, стоит на месте,И, как в беспамятстве, всё это вместе, — CXXI Так Африко её с своей вершины,Подняв высоко голову, следит.Лоб трёт себе руками без причины,Свою фортуну злостную хулитЗа все её бесчисленные вины.И к лесу он дремучему спешит,И вновь назад; бормочет: «Что за чудо!Нет, вон туда пошла она отсюда». CXXII И тотчас он туда бегом пускался —Уж где бы ни было её сыскать, —И снова, не увидев, возвращался,С отчаяньем в душе бежал опятьИ, отбежав немного, вновь решалсяИдти иным путём. Но угадатьНикак не мог, всё недоумевая, —Что делать, где искать ещё, — не зная. CXXIII И он твердил себе: «Она, пожалуй,Вот тут, в лесу пространном и глухом!И если так, то без приметы малойМне не сыскать её, блуждая в нём;И больше месяца бродя, усталый,Всей чащи я не обыщу кругом.И ни следа! Ведь если бы вступилаТут в лес она, хоть след бы проложила. CXXIV Хотя бы весть мне сердце провещало,Куда пошла она! Не счесть путей,А ведь из них один она избрала.И дальше устремляясь так за ней,Пойду ли ощупью куда попало —И не туда приду всего верней,А дара уж теперь не потеряюПечального, которым обладаю. CXXV Не знаю я, идти или остатьсяИ ждать, не выйдет ли сюда сама;И верховой здесь мог бы затеряться, —Такая глушь в лесу, такая тьма,Что и его бы следу не сыскаться.А ежели послушаться ума, —Далёко быть мне на полмили надо,Чтоб ею брошена была засада». CXXVI И он взглянул на солнце. Час десятыйУж близок был. И он себе сказал:«Что тешиться надеждою богатой?Надежды нет, которой я дышал;Здесь тратить время — тщетной было б тратой».И в памяти рассказ отца вставалО двух любовниках — что наканунеОн слышал, — как погибли вместе втуне. CXXVII А тут же и Амурово шептанье:«Что мне Диана? Не боюсь её.Раз увенчать бы страстное желанье, —Век было б сердце счастливо моё.И кончится пускай существованье, —Я бога восхвалю за бытиё.Но за неё крушился б я душою:Из-за меня ей смерть была бы злою». CXXVIII Одно другим сменяя рассужденья,Здесь Африко немало пребывал,Не в силах разрешить свои сомненья, —Амур его, лелея, обольщал.И наконец-то, ради сожаленьяК отцу, что крепко дома тосковал,Идти домой решил он поневолеИ в путь пустился, полн великой боли. CXXIX Так возвращался Африко, тоскуя,И, что ни шаг, оглядывался он,Стоял и слушал, мысль одну милуя:«Не Мензола ль? — вздыхая. — Истомлён,Что за глупец, что за тоску несу яБессменную, всего теперь лишён!Ты здесь осталась, Мензола», — взывая,Метанья длил он без конца и края. СХХХ Но речь о том, как он один металсяПри каждом лёгком шелесте листкаВзад и вперёд, и снова возвращался,И снова шёл, была б не коротка.Каким страданьем в сердце он терзался,Поймёт ведь каждый, — какова тоскаПути возвратного! Сказать короче,Домой с тоски едва дошёл он к ночи. CXXXI Вот наконец в своей каморке малой,Родителями не замечен, онНа узкую постель упал усталыйИ чует — уж у сердца Купидон,Стрелой его сразивший многожалой, —И жадно жаждет он его полон,В тоске простившись с радостью земною,Вдруг сокрушить хоть смертною ценою. CXXXII И Африко, простёртый на постели,Вздыхая тяжело, лежит ничком.Уколы шпор любовных так горели,И трижды он вскричал в жару таком:«Увы! Увы!» — что вопли долетелиДо слуха матери. Вскочив, бегомОна наружу в садик устремилась,Расслышала его и возвратилась. CXXXIII И сына милого воскликновеньяУзнавши, в комнатку к нему спешит;Сама вся не своя от изумленья,Вдруг видит — он, простёрт, ничком лежит.И обняла, и шепчет утешенья,А голос обрывается, дрожит:«Скажи, сыночек, что тебе так больно?Чем душенька твоя так недовольна? CXXXIV Скажи скорей, сыночек ты мой милый,Где у тебя болит, любимый мой?Дай полечу. Я рада всею силойТебе помочь. Ведь снимет как рукой.Да повернись, мой голубь сизокрылый,Мне молви хоть словечко, мой родной!Своей я грудью ведь тебя вскормила,Под сердцем девять месяцев носила». CXXXV Услышал Африко — к нему прокраласьМать нежная — и рассердился он:Как бы о чём она не догадалась!Но он в любви лукавству научён, —И отговорка в мыслях уж слагалась;Подняв лицо, — заплакан, истомлён, —Он молвил: «Матушка, я торопилсяС утра домой, упал и весь разбился. CXXXVI Я поднялся, но с болью небывалойВ боку, — и вот едва добрёл домой,Настолько ослабелый и усталый,Что уж едва владел самим собой,Бессилен, словно снег на солнце талый,И лёг в постель, чтоб дать себе покой,И, кажется, теперь полегче стало,Потише боль, что так меня терзала. CXXXVII И если любишь ты меня немного,Скорей отсюда, матушка, уйди.Не огорчайся этим, ради бога:Мне говорить — такая боль в груди!Иначе не пройдёт моя тревога, —Послушайся, больному угоди,Ступай к себе, мне говорить не надо:Ведь это для меня опасней яда». CXXXVIII Он замолчал и, тяжело вздыхая,Склонился на подушку головой.Такие речи слыша, мать седаяЗадумалась, пошла, сама с собойБезмолвно и любовно рассуждая:«Должно быть, как он слышит голос свой,Так болью звук в груди и отдаётся, —И словно бы она на части рвётся». CXXXIX И вышла из каморки, где в томленьеМетался сын и горестно стонал.Почувствовав своё уединенье,Он от любви ещё сильней страдал,И, груди непривычное, мученьеВсё возрастало, пламень сожигалВсё яростней; взывал он: «Почему жеЛюбовь, что миг, терзает больше, хуже?! CXL Я чувствую, что весь внутри сгораюЛюбовным пламенем: я слышу — грудьИ сердце жжёт он с краю и до краю;Себе помочь не властный как-нибудь,Беспомощный, бессильный, замираю.И лишь одна могла б в меня вдохнуть,Чуть пожелай, — мир и забвенье болиИ сделать всё со мной, что ей по воле. CXLI И ты одна мила, как ангел нежный,Красою светлокудрою своей,С умильной речью, лёгкой и небрежной,Всех белых роз улыбчивей, свежей,Всех ясных звёзд в лазури безмятежнойБлистательней, — ты мне всего милей,Одну тебя, желанная, желаюИ ночь, и день всечасно призываю! CXLII Лишь ты одна всю боль моих страданийМогла бы благодатно исцелить!Лишь ты одна всей властью нежных дланейВедёшь моей безвластной жизни нить!Лишь ты одна от смертных воздыханийМой жалкий век вольна освободить!Лишь ты одна захочешь — обладаешьМной — как ты можешь, как ты пожелаешь!» CXLIII И говорил: «Жесточе невозможно,Чем ты, томить безжалостной тоской;И дикую — страшит тебя тревожноТобою восхищённый взор людской!Вся жизнь моя, что для тебя ничтожна,Во мрак темницы ввержена тобой,И нет в тебе — увы! — тем мукам веры,Что ты не видишь, а дала без меры!» CXLIV Потом, стеня, к Венере обратился:«Священная богиня, победитьВластна ты всех на свете, кто бы тщилсяОт ран твоих себя оборонить,И от тебя никто не защитился;А ныне, мнится, не сильна сломитьТы слабой девушки — и перед неюБессильна всею силою своею. CXLV Ты мощь свою всю ныне потерялаПротив неё, и тонкий ум притих,С каким всегда разил сердец немалоТвой сын Амур — высоких и простых.Пред сердцем ледяным вдруг всё пропалоПрезревшим обаянье сил твоих;Обыкшие вершить твоё отмщеньеЛук, стрелы острые — в пренебреженье. CXLVI Её, быть может, без труда ты мнилаВдруг захватить, как и меня взяла,Чтоб в грудь её твоя проникла сила,В грудь изо льда — как и в мою вошла.Она же стрелы просто притупила,Что на неё ты мудро навела;А я, глупец, от них не защитился —И в вечную темницу погрузился. CXLVII Мне никогда уж не освободиться;Мир, отдых и покой — не для меня:Но мукой новой буду я томитьсяВсечасно от любовного огня.И в этой думе с телом разлучитсяДуша моя, рыдая и стеня,К погибели своей. И чёрной теньюС тенями будет. Вот конец мученью. CXLVIII Тебя молю, о Смерть! идёшь, врачуяМне горькое земное бытиё;По доброй воле жить уж не хочу я;Рази же сердце бедное моё!А не сразишь, так сам сражу, тоскуя.Как чтил бы я пришествие твоё!Так поспешай — и сброшу я оковы, —Мне тяжкие мучительно суровы». CXLIX Тут он умолк и залился слезамиИ вспомнил, как прекрасное копьёВ него метнула нимфа, как словамиПрорвалось сострадание еёИ ужас, что воздушными струямиНеотвратимо мчится остриё.И в тех словах почуял он хоть малостьНадежды на узывчивую жалость. CL Так плача и томительно вздыхая,Влюблённый юноша один лежал,Жить жаждая и к смерти вдруг взывая,Надеялся и в ужасе дрожал.Бог сна, из врат великих низлетая,Сном благостным страдальца обаял.Усталостью последней истомлённый,Всё позабыл забывшийся влюблённый. CLI А мать умелая уж насбиралаЦелебных трав немало — для того,Чтоб сыну сделать ванну: полагала,Что боль в боку измучила его.Доверчивая, ведь она не зналаПричин томленья сына своего.Пока весь ход её работы длился,Домой и Джирафоне воротился. CLII И тотчас же спросил: что сын бесценный?Вернулся ли сегодня он домой?А донна, что звалася Алименой,Ответив «да», свой перепуг ночнойПоведала; без боли неизменнойНе молвит слова сын; ему покойНеобходим; она к нему не входит.«Прошу, нейди и ты, — так речь заводит. — CLIII Я ванну приготовила, что болиПомочь должна. Пускай он отдохнёт,Как долго будет то ему по воле,И ванну ту целебную возьмёт.И уж страдать не будет, верно, боле:Где б ни болело у него, — пройдёт.Оставь, пусть спит. Он говорить не может:Сильнее боль в боку его тревожит». CLIV Когда жена всё это рассказала,Его схватила за сердце тоска.Любовь отцовская не устояла,Чтоб тотчас же не повидать сынка.В каморку, где постель его стояла,Невольно потянуло старика.И видит — спит. Его он закрываетИ прочь оттуда тотчас поспешает. CLV И он сказал старушке: «ДорогаяЖена, сынок, сдаётся мне, уснул,Лежит в постели, тихо отдыхая,И разбудить его я не дерзнул:Грешно, и шутка вышла бы плохая,Когда б теперь я сон его спугнул».«Конечно, — отвечала Алимена, —И не тревожь: ведь сила сна бесценна». CLVI Когда уж долго юношу, лаская,Опутывал сетями лёгкий сон,И воля грудь наполнила былая,Вздохнув глубоко, пробудился он,А возле — никого. И, вновь вздыхая,Своей печали прежней возвращён,Он пред собою мыслью неостывшейВсё видит нежный взгляд, его сразивший. CLVII Но чтоб себя не выдать вдруг позорноИ обмануть отцовское чутьё,Вскочил и приоделся он проворно.Скрыв муку страсти, одолел её.Красивое, спокойное притворно,Отёр он полотном лицо своёИ взор, ещё слезами орошённый, —И вышел вон, хоть несколько смущённый. CLVIII И Джирафоне тотчас же встречаетИ спрашивает сына своего,Что было с ним и как он поживает.И, всё ещё любуясь на него,О том же Алимена вопрошает.А он в ответ: «Да, право, ничего.Я выспался — и не томит нимало,Прошла вся боль, что так меня терзала». CLIX Но всё ж отец решил приготовленьеГорячей ванны для него, — и вотЕё берёт он только в уверенье,Что боль иная сердце не гнетёт.О Джирафоне, что твоё леченье!Любовное страданье не пройдёт,И разве тут твоя поможет ванна,Когда глубоко в сердце скрыта рана! CLX Довольно же. И после омовеньяИзрядно грустно день проводит он.Два, три, четыре дня — одни мученья.Минутного он отдыха лишён,Все позабыв былые упоенья,В задумчивости мрачной погружён.Но мысль о той его не покидает,По ком и дни, и ночи он страдает. CLXI Отец, и мать, и все дела на свете,Всё — всё равно, ничем не занят ум,И мысли нет ни об одном предмете,Вся жизнь кругом — какой-то праздный шум.Но лишь одна бессменно на приметеУ скованных, порабощённых дум,В одну лишь верит, лишь одной боится, —И ею создана его темница. CLXII Когда бы в страстном, пламенном горенье, —Не зная где, — он мог её сыскать,Весь исстрадавшись, принял он решеньеТого предела уж не покидать.И лишь в одном он ведал утешенье, —Чтоб без помехи плакать и вздыхатьИ тихо вспоминать о том, что было,Что с милою его соединило. CLXIII И Африко столь горю предавался,Что с каждым часом более страдал.Он обессилен был, он задыхался, —Без отдыха недуг его терзал.Он жизни против воли подчинялся:Цепями так Амур его сжигал,Что он почти от пищи отказался,День ото дня слабел и истощался. CLXIV Уже с лица красивого сокрылсяРумянец юный, дальше — всё бледнейИ всё худей бедняга становился,Стал острым взгляд ввалившихся очей.И так он от печали изменился,Что юношу ещё недавних днейЕдва напоминал теперь влюблённый,Безжалостным пыланьем опалённый. CLXV Отец не мог бы выразить словами,Как мучился душою за него.И часто ободрял его речамиТакими: «Сын мой, молви, отчегоСтрадаешь ты? Клянусь тебе богами, —Узнав причину горя твоего,Всё сделаю, хоть из последней силы,Чтоб дать тебе, чего ты хочешь, милый. CLXVI Коль силою нельзя предмет томленийТвоих достать иль разумом людским,Подумаем: есть способ, без сомнений,Мысль отогнать, которой ты томим,Чтоб больше ты не знал таких мученийИ был, как прежде, цел и невредим.Не дать тебе совета — быть не может,Сыночек мой, — иль век мой даром прожит?» CLXVII И матушка частенько вопрошала,Чем он, любимый, столько угнетён,Что жизнь его такою горькой стала,И так уныл, и так расстроен он.«Сыночек, — говорит, — мне в душу палаТвоя тоска, и сердце рвётся вонС отчаянья: не видеть не могу же,Что с каждым днём тебе всё хуже, хуже». CLXVIII Им Африко в ответ — не что иное,Как только, что худого ничего;Не знает, дескать, сам, что с ним такое.А то — чтобы оставили егоВ покое: голова иль что другоеПобаливает — только и всего.И от того не раз его лечили,Да всё болезнь не ту в нём находили. CLXIX И в этой жизни тяжкой изнывая,Однажды Африко печальный пасСвои стада и, взоры подымаяРассеянно, бродил за часом час,Всё о своей любезной размышляя,Из-за которой таял он и гас.И вот увидел он источник ясный,Светившийся светлей звезды прекрасной. CLXX Деревьями густыми окружённый,Местами сенью веток затемнёнОн был. Полюбовался им влюблённый,Сел у корней; склонился грустно он,Раздумьем о злосчастье сокрушённый,К какому был любовью приведён.В воде себя узнав, он поразился,Как мрачен вид его, как изменился. CLXXI И вот, к себе исполнен состраданья,Сражённый переменою своей,Не в силах он удерживать рыданья,Всё горше плачет он, всё горячейИ день злосчастный первого свиданьяУже проклясть готов душою всей.«Ах, — молвит, — за какие прегрешеньяВлачу я жизнь, не зная утешенья!» CLXXII И, опираясь на руку щекою,А на колено локоть положив,Он говорил и слёзы лил рекою:«О злая жизнь моя, пока я жив!Так этою отягчена тоскою,Пускай растает, словно снег в разлив.А я, как хворост на огне, сгораю,И нет спасенья мне, нет мукам — краю. CLXXIII Уйти от страсти к девушке жестокой,Пленившей сердце мне, я не силён, —Чтоб не желать её с тоской глубокойВсего превыше. Вижу — заключёнВ столь крепкие оковы, одинокий,Что день и ночь пылать я обречёнВ огне недвижно: выйти нет надежды,Коль смерть не поспешит закрыть мне вежды». CLXXIV Потом, любуясь, он глядел на стадо:Резвилися коровки и бычки,Он видел — целовались; всем отрадаБыла в любви, не ведавшей тоски.Он слушал птиц; полны живого склада,Звучали их любовные стишки,И весело пичужка за пичужкой,Влюблённые, порхали друг за дружкой. CLXXV Любуясь, Африко грустил без меры:«Счастливые созданья, вы верней,Вы более меня друзья Венеры,И как вы радостней в любви своей,В усладах тех, каким не знал я веры!И как должны хвалить вы горячейАмура за любовь, за упоенье,Что вам дано сполна — и в разделенье! CLXXVI Вы стройно песни радости поёте,Порхаете, беспечны и легки,А плачу я, — в страданьях и заботеИ день, и ночь, изнывший от тоски,Исход я вижу в смертной лишь дремоте,Свободы жду от гробовой доски,Отрады, хоть малейшей, ждать не смеюОт завладевшей волею моею». CLXXVII И тут вздохнув глубоко и умильно,Расплакался так горько мальчик мойИ слёзы полились так изобильно,Что щёки, грудь — казалися рекой,Струями слёз омоченные сильно, —Так злостной был охвачен он тоской.И к светлому склонившись отраженью,Беседовал он с собственною тенью. CLXXVIII И с нею потуживши над собою,Слезами переполнивши поток,Сменяя долго мысль одну другою,Он несколько сдержать рыданья могПри мысли, поманившей дух к покою,Открывшей в сердце тихий уголок,Напомнившей о сладком упованье:Венера ведь дала обетованье. CLXXIX Но видя — не приходит исполненье,А между тем он до того дошёл,Что чувствует уж смерти приближенье, —Сказал: «Венера бед моих и золВедь и не помнит; зреть ли ей томленье,Которым смертный рок меня борол?»Почтить богиню жертвоприношеньемРешает он — как напоминовеньем. CLXXX Он на ноги встаёт, идёт он живоТуда, где неба не закрыт простор,Умелою рукою взял огниво,Разводит видный, блещущий костёр.И целую поленницу, красивоСрубив её, над пламенем простёр.Потом овечку, что глазам отрада —Тучна была, — он быстро взял из стада. CLXXXI И, взяв её, к огню подвёл; сначалаМежду колен своих установил;Потом, как дело знающий немало,Её он прямо в горло поразилИ кровью, что по капле истекала,Он окропил огонь; и разделилОвечку на две части, и рукамиПоспешными их возложил на пламя. CLXXXII Одну за Меизолу он возлагает,Другую — за себя, чтобы узнать,Не чудо ли сейчас же воссияет;Во благо, в зло ль — её лишь увидать, —Всю на него надежду возлагает.Он уповает, должен уповать!И на колени он к земле склонился,В таких словах к Венере обратился: CLXXXIII «Богиня, что над небом и землёюВсех выше властью мощною своей,Краса-Венера, — сын Амур с тобоюСражает души и сердца людей, —Бегу к тебе с сердечною мольбою,О, не отвергни же мольбы моей,Благослови — и счастье мне содеешьТы, что сердцами всех живых владеешь! CLXXXIV О, знаешь ты, с готовностью какоюСтрелу Амура принял в сердце яВ день, как узрел Диану пред собоюС толпою нимф изящной у ручья,Тогда же; как страданьем и тоскоюОтозвалась в груди стрела твояПо девушке стыдливой, столь прекрасной,Что лик её в душе остался страстной. CLXXXV А после — что я вынес за терзанья,Приятые покорно за неё,Что за томленья, что за воздыханья, —Нх видит ясно веденье твоё!И как Фортуна все мои желаньяПрезрела, отравив мне бытиё, —Свидетели леса: объятый ими,Я их наполнил воплями моими. CLXXXVI Ещё — лицо моё изобличаетВполне, что сталось с жизнию моей,Как безысходно в пламени сгорает,Как скоро смерть конец положит ей;От всех твоих обид она спасает,Коль с помощью не поспешишь своей.И если не пошлёшь целенья боли,От смерти жду конца моей неволи. CLXXXVII Ты полагала первое началоМоим терзаниям, когда, с сынкомРодным явясь в виденье, мне сказала,Чтоб смело к цели шёл своим путём,И молвив так, — ты знаешь, — обещалаНевдолге увенчать любовь концомБлагим. Потом я, раненый, покинутНа ложе мукам, что досель не минут. CLXXXVIII И вот — твоим я словом обнадёжен,Всю душу предал ей — любви моей:Мне твой завет — я верил — непреложен.И раз её нашёл, увиден ей,Но вмиг её сомненьем уничтожен:Дика, жестока, ринулась быстрейСтрелы прочь от меня — стрелы летучей,Из лука пущенной рукой могучей. CLXXXIX Я не нашёл молений и прельщений,Чтоб хоть взглянула бы издалека;Ничто ей, видно, не было презренней,Чем жизнь моя. Как пёс борзой, легка,Поняв, что из последних напряженийБегу за нею, — вдруг, дерзка, дика,Вмиг обернулась, на меня взглянулаИ крепкою рукой копьё метнула. СХС Тогда, — богиня, видишь ты, — разящийУдар бы этот мне смертелен был,Когда бы ствол, передо мной стоящий,Собой удара не остановил.И скрылась в горы. Я в тревоге вящейПокинут, одурачен и уныл.Её не видел больше. Всё ищу я,С тех пор один стеная и тоскуя. CXCI Тебе, богиня, всеми я мольбамиМолю, доступными сынам земли:Поникнуть милосердными очамиНа жизнь страдальную благоволиИ сына милого с его стреламиСкорее в сердце Мензолы пошли,Чтоб и она страдала и горелаЛюбовным пламенем, как я, всецело. CXCII А если нет на то благоволенья,Молю, когда достигнет жизнь мояПредела, пусть замедлятся мгновеньяПоследние земного бытия:Да видит смерть мою, её томленьяВозлюбленная милая моя;Хоть не была б ей смерть моя утехой,Как жизнь теперь стоит одной помехой». CXCIII Речь Африко едва остановилась,Как он увидел, на костёр дивясь:Малейшая в нём головня светилась,Овца в огне внезапно поднялась —И часть одна с другой соединилась —И ожила, и, не воспламенясь,С блеяньем громким прямо постояла,И загорелась, и в огонь упала. CXCIV Так чудо разогнало все сомненья,И Африко не мог не зарыдать;Венера, — понял он, — его моленьяБлаговолила ласково принять,Что возносил он, полн благоговенья.Он стал ей благодарность воссылать,Увидя в чуде том знаменованье,Что кончиться должно его страданье. CXCV И так как уж почти что закатилсяЛик солнечный, чуть видный над землёй,Всё стадо он собрать поторопилсяИ тотчас же погнал его домой.Он даже весь в лице переменился,Повеселел. Пришёл под кров родной —Тут и отец, и мать его встречают,И лица их от радости сияют. CXCVI Когда же небо звёзды осиялиИ ночь пришла, тогда они втроёмПоужинали вместе, поболталиО всяких новостях, о том, о сём;К тому душа и сердце не лежалиУ Африко: скучал он их житьём.И вот пошёл он спать уединённый,Надеждой, новой думой увлечённый. CXCVII Но прежде чем хоть бы на миг забылсяИль вспомнил бы, что есть на свете сон,Раз тысячу, скажу, поворотилсяВ своей постели с боку на бок он.И ясно, что всем сердцем он стремилсяЛишь к ней, которой был так истомлён.Но всё же хоть в надежде укреплялся,Меж да и нет невольно колебался. CXCVIII Всё ж наконец под утро сон усталыйВлюблённому неслышно взор сковал.Спал на спине он тихо, как бывало.Венерин образ тут ему предстал,А на руках — Амур, младенец малый,И луком, и стрелами угрожал.Тогда богиня — так ему приснилось, —Ему такою речью провещилась: CXCIX «Я принимаю жертвоприношеньеИ речь, какою ты меня молил,И в полное за них вознагражденьеПолучишь всё, чего себе просил.И будь отныне в крепком убежденье:Отказа в помощи всех наших силТебе не будет: я и сын с тобою;Совет мой чти; ко благу всё устрою. СС Добудь себе наряд обыкновенныйДля девушек, совсем как их шитьё,Широкий, длинный д ног непременно.Достав себе лук, стрелы и копьё,Иди простою нимфою смиреннойНа поиски — и ты найдёшь её.Тебя за нимфу примут, выйдет дело,Ты только с ними будь открыто, смело. CCI И как увидишь Мензолу, беседойС ней о вещах священных начинай,Божественных, — приятно проповедуй,А между тем себя не забывай.Тому, что знаешь сам, на деле следуй,И только, сын мой, сердцу помогай —Оно научит всем речам учтивымИ для неё приятным и красивым. CCII И только лишь денёк твой прояснится,Увидишь — и тогда откройся ей.Она, как птичка, лесом устремитсяОт соколиных яростных когтей.Но сделай — пусть не так тебя боится:Ведь побежит, так побежит быстрей,Чем схватишь ты её; не сомневайся;Слукавив, своего уж добивайся. CCIII Насилия но бойся: так поранитЕё мой сын, что из твоих когтейУж не уйдёт; получишь всё, что манит,И в полноте, по воле ты своей.Пусть мой совет тебе законом станет —И совершишь, и овладеешь ей».Рекла — исчезла. День уж загорелся.И Африко вскочил и вмиг оделся. CCIV И понял он видение ВенерыГлубоко — и возрадовался он,И этот план пленил его без меры.Тут пламень в сердце так был разожжён,Что весь пылал он, полон крепкой веры:Ведь уж теперь возьмёт её в полон.Обдумывать он начал предприятье;Всё дело в том: как раздобыть бы платье? CCV И вспомнил, поразмыслив, что хранитсяУ матери красивейший наряд, —Она в него лишь изредка рядится, —И молвил он себе: «Вот был бы клад,Когда б его добыть!» Лишь отлучитсяМать из дому — и будет он богат.В потайном месте так он платье спрячет,Что после взять — уж ничего не значит. CCVI И тут судьба явилась благосклоннойИ доброю к нему. Едва погасИ бледный лик луны в лазури сонной,И звёздный свет, и дня был близок час,Как Джирафоне встал и, побуждённыйРаботой спешной, вышел вон как раз,Нимало не замедля. Вся забота,Пошла вослед старушка за ворота. CCVII Тут не был Африко ленив на дело.Увидевши, что в доме — никого,Туда, где платье, поспешил он смелоИ скоро без труда сыскал его.Едва задумал, как уж всё поспело.Никем не зрим, скрывая торжество,Добычу из дому он снёс далёко,В чужое место, и укрыл до срока. CCVIII Потом, когда домой он торопился,Для дела всё казалось под рукой.А потому он в тот же день стремилсяЗа Мензолой; но, как вошёл домой,Взял лук он, что за выделку ценился,Со стрелами колчан красивый свойИ всякими вещами запасался.Так день прошёл, другой уж начинался. CCIX Уж Феба кони быстрые примчалиСменить зарю на блещущий восток;Уже вершины жёлтые сияли,И отблеск розовый на запад лёг;Местами долы лишь в тени лежали, —Как Африко вскочил и со всех ногС колчаном, с луком из дому помчался.«Я на охоту», — матери сказался. ССХ Пошёл к вчерашнему он месту, вынулПоспешно платье матери своей;И там с себя свои одежды скинул,В него переоделся поскорей;Подпоясаться стеблем не преминул,Чтоб двигаться свободней и ловчей.Ему Венера, верно, помогалаВ убранстве: так оно ему пристало! ССХI А спутанные волосы спадалиНе слишком величавою волной,Но нитью золотой вдруг отливалиИ, русые, пленяли красотой.Но хоть ещё недавние печалиНа бледном лике след являли свой,Однако оттого-то поневолеОн женственным ещё казался боле. CCXII Преображённый с ловкостью такою,Он с правой стороны колчан надел,Взял в руки лук с легчайшею стрелоюИ на себя немного поглядел.Себе он показался не собою:Он не мужчиной — женщиной смотрел.Со стороны на эту бы картинуКто глянул — не признал бы за мужчину. CCXIII Затем свои одежды положил онТуда, откуда женские достал,И путь ко фьезоланским устремил онГорам, но шагу уж не прибавлял,И там зверей немало застрелил он,А уж потом себя и не скрывал.Но лишь на высшую вершину вышелИз трёх, — оттуда сильный шум услышал. CCXIV И Африко взглянул, откуда крики, —Нимф несколько увидел; впередиБегут — стреляют; слышен вопль великий:«Стой, стой на месте! Зверя подожди!»Стоит, глядит — кабан несётся дикий,В нём стрелы, как щетина, позади,И со спины кровь красная стекает.Лук Африко всей силой напрягает — CCXV И прямо в грудь он кабана стрелоюРазит, — и сердце та прошла насквозь,Вся толща кожи не спасла собою;Ступил он шаг — и сил уж не нашлось,Он пал, сражённый насмерть раной злою.Венере и Амуру привелосьТак пожелать, чтоб Мензола глядела,Как было с кабаном лихое дело. CCXVI И нимф толпа сейчас туда сбежалась,Все думали, что Африко — своя.И Мензола со всеми оказалась;Беседой занялась своя семья.Тогда она им рассказать старалась:«Его паденье видела ведь я.Удара в жизнь я краше не видала,Чем вот она, явившись, показала». CCXVII Как сердце Африко в груди взыгралоДо глубины — с такою похвалойИз уст её! И тут же горько стало:Молчать, когда она — перед тобой;Но уж одно-то твёрдо сердце знало:Удар любви отдался в ней самой.Хоть ничего не знай, тут ясно было:Мгновенье роковое наступило. CCXVIII Но, верно, страх сильней всего иногоПеред оружьем дев — его сдержал.А поосвоившись, за словом слово,В беседу нимф и он уже вступал.О всём событии судил толково,О кабане, что мёртвый тут лежал,И как его нашли, и как стреляли,И как в него вдогонку попадали. CCXIX Сказала Мензола: «Будь тут Диана,Что за подарок поднесли б мы ей!»Услышать было Африко желанно,Что далеко Диана: тем вольней.Но, побеседовав ещё пространноО чудном звере, меж иных затей,Вот, цель устроив, занялись стрельбоюИ состязались в ней между собою. ССХХ И все ещё ловчились тут немало, —То лук звенит, то прожужжит копьё.Вот Мензола копьё рукою сжала, —Всех ближе в цель попало остриё.Тому дивится Африко немало;Взял тотчас лук — и где копьё её,В то место и его стрела вонзиласьИ к цели ближе всех с ним очутилась. CCXXI Как мастерит Амур, когда захочетКого-нибудь в другого вдруг влюбить,В тот день свой разум тонкий тоньше точит;Чтобы к концу событье торопить,Не словом — делом он его упрочит.Так и в тот день сумел он совершить,Что Африко и Мензола сумелиВдвоём стрелой попасть всех ближе к цели. ССХХII И вот уж Мензоле всё больше мило,Что хвалят постоянно их двоих,И вот уже душою полюбила,И каждый миг сближает слаще их.И сладко Африко, и взоров силаВольна, — с неё не сводит он своих.Она что скажет — он уж подтверждает,Она ему всё тем же отвечает. CCXXIII Но вот они стрельбой поутомилисьИ начали скучать своей игрой.Тогда оттуда прочь они пустилисьИ тут же недалёко всей толпойПришли к пещере, там остановились.Одна из нимф огонь несла с собой.И печь они кабанье мясо сталиС другой дичиною, что настреляли. CCXXIV Уж солнце треть дороги совершилоВ своём течении, когда привалВсех нимф собрал. И тень их осенила:Огромный лавр её на них бросал.Жаркое на широком камне былоПоложено. Приправы заменялХлеб из каштанов, как тогда водилось:Зерна ещё для хлеба не родилось. CCXXV А пили воду с мёдом отварнуюИ с травами — то было их вино —Из деревянных чаш и вкруговую;В средине жбан — из дерева равно.И круг широкий нимф толпу живуюСомкнул у камня. Было суждено,Чтоб Африко и Мензола друг с другомСидели рядом, сомкнутые кругом. CCXXVI Пришёл конец живому угощенью,Из-за стола тут нимфы поднялисьИ по горе, предавшись нежно пенью, —Где две, где три, четыре — разбрелисьТуда, сюда, смотря по настроенью.Влюблённые и тут не разошлись:С тремя другими нимфами отлогойС холма пошли ко Фьезоле дорогой. CCXXVII Как мы сказали, Мензолу пленилоВсё в Африко глубоко: торжествоВ стрельбе искусной, пламенная силаСближения и речь — нежней всего,Как жизнь, она его уже любила,Без нагляденья глядя на него.Но никому и в мысль не западало,Чтоб их любовь запретная сжигала. CCXXVIII Она чистосердечно полагала,Что это нимфа из соседних гор.Мужчину не напоминал нималоНи бледный лик его, ни томный взор.Узнай лишь то она, чего не знала,Любезной не была б, как до сих порИ как с другими, — предала б отмщеныо,Бесчестью, истязанью, поношенью. CCXXIX Не нужно говорить — уж говорилось, —Как Африко был в Мензолу влюблён.Но шёл он с ней, в груди его таилосьТакое пламя, был он так зажжён,Что таял, словно воск, а сердце билось.Он в созерцанье милой углублён;Прикосновенье, слово — всё учтиво,И замирает в нём душа стыдливо. ССХХХ Он говорил себе: «Но что со мною?Что мне сказать себе? Что предпринять?Моё желанье только ей открою, —Страшусь её, обидев, потерять:Любовь сменится ненавистью злою,И все начнут меня, как зверя, гнать.А не решусь я нынче ей открыться, —Такому случаю не воротиться. CCXXXI Когда б ушли дорогою своеюВот эти нимфы и остался б яВ уединенье с Мензолой моею,Мне было б легче, больше не тая,Сказать, кто я, открыться перед нею,И, вздумай побежать, — уж власть мояСхватить её умело, чтоб покинутьМеня уж не могла, или отринуть. CCXXXII Но нынче уж они, я полагаю,Ни на минуту не покинут нас;И если медлить, ввек не наверстаюВсех тех удач, что мне даны сейчас.Нет, сделать всё, что в силах, — так решаю;Замедлить — потеряю всё зараз».Её схватить он весь уже рванулся,Но удержался, милой не коснулся. ССХХХIII «О, научи, о, помоги, Венера,О, дай сейчас мне благостный совет!О, чувствую — исполнилася мера,Я должен взять её, исхода нет».Мешаются сомнение и вера,И чудится погибель; мысли — бред.Меж да и нет он стал метаться думой,И жёг больней огонь любви угрюмый. CCXXXIV Они спустились низко по склоненьюХолма, и дол совсем уж близок был,Что делит две горы, — тут к утоленыоЖеланий Африко Амур спешил:Решил не медлить, и его томленьюЛишь этот день он сроком положил.Так вместе шли они, — и их вниманьеВдруг привлекло в долине вод плесканье. CCXXXV Лишь несколько минут им было ходу,И подошли — и видят в озеркеДвух обнажённых нимф, вошедших в воду.Гора против горы невдалеке.И в воду тоже входят, тем в угоду,Подолы приподнявши налегке.Беседуют, сбираются купаться:«Что сделаем? Давайте раздеваться!» CCXXXVI Кругом жара сильнейшая стоялаВ то время дня; и их влекла тогдаПрохладою, светлела и сиялаПрозрачная, чистейшая вода, —И думали: за чем же дело стало?Ведь никакого не грозит вреда.За нимфой нимфа тут разоблачилась,А Мензола к любимцу обратилась, CCXXXVII Сказав ему: «Подруга дорогая,Купаться будешь ли ты с кем из нас?»И молвил тот, спокойно отвечая:«Подруги, не отстану я от вас,Сладка мне воля ваша, не иная».А про себя сказал он тот же час:«Коль все разденутся, так я решаю:Желанья своего уж не скрываю». CCXXXVIII Решил — пускай сперва разоблачатсяВсе нимфы: он — чрез несколько минут,Так, чтобы невозможно было взятьсяПротив него им за оружье. Тут,Нарочно медля, стал он раздеваться,Чтоб кончить, как уж в воду все войдутИ по лесу бежать им стыдно будет,А Мензолу остаться он принудит. CCXXXIX Он от одежд едва освободился,В воде уж нимфы были всей толпой.Тут обнажённый к ним он устремился,К ним обративши свой перёд нагой.Все отшатнулись. Визгом разразилсяОтчаянный, дрожащий вопль и вой.И начали кричать: «Увы! Увы!Вот это кто. Теперь прозрели вы». CCXL Голодный волк на стадо так стремитсяИ, на толпу овец нагнавши страх,Одну хватает, с ней далёко мчится,Оставивши всех прочих в дураках;Блея, бежит всё стадо, суетится,Хоть шкуры-то спасая второпях.Так Африко, вбегая быстро в воду,Схватил одну — любви своей в угоду. CCXLI Другие в страхе — суета такая! —Вон из воды — к одеждам все спешатИ впопыхах, себя лишь прикрывая,Скорей, едва одевшись, наугад,Одна другой совсем не замечая,Бегут и не оглянутся назад —Все врассыпную, кто куда, и в спехеОставили на месте все доспехи. CCXLII А Африко в объятьях, торжествуя,Сжал Мензолу, рыдавшую без сил,В воде — и, девичье лицо целуя,Слова такие милой говорил:«Ты — жизнь, ты — нега, — коль тебя возьму я,Не отвращайся: мне тебя вручил,Душа души моей, обет Венеры,Не плачь хоть для богини, ради веры!» CCXLIII Но Мензола речей его не слышит,И борется всей силою своей,И крепкий стан туда-сюда колышет,Чтоб из объятий вырваться скорейТого, кто на неё обидой дышит;По лику — слёзы градом из очей.Но он её держал рукой железной —И оборона стала бесполезной. CCXLIV В той их борьбе задумчиво дремавшийДо той поры — отважно вдруг воссталИ, гордо гребень пышный свой поднявши,У входа в исступленье застучал.Бил головой, всё дальше проникавшей,Так что вовнутрь вошёл, не отдыхал,Ломился с превеликим воплем, воемИ словно бы с кровопролитным боем. CCXLV Мессер Мадзоне взял МонтефикаллиИ в замок победителем вступил, —И вот его с восторгом тут встречали,Кто гнал сейчас из всех последних сил.Но после столь решительных баталийОн буйну голову к земле склонил,От жалости глубокой прослезился,Из замка кротким агнцем удалился. CCXLVI Как видит Мензола, что против волиПохищено девичество её,Рыдая, к Африко в душевной болиОборотилась: «Совершил своёИ, дуру, обманул меня; хоть долеНе медля выйдем: злое бытиёСейчас прерву руками я своими;Жить не хочу с страданьями такими». CCXLVII Услышал Африко слова печали,И на берег он вышел вместе с ней;Её страданья лютые терзали,И тяжко он скорбел в душе своей.Его желания торжествовалиОтчасти, но вспылал ещё сильнейОгонь в груди, сторицей распалённыйПред ней, такой несчастной и смущённой. CCXLVIII Одеться только лишь они успели,Схватила быстро Мензола копьё,Ни слова не сказав — к последней цели,В грудь крепкое направив остриё.Увидев мысль ужасную на деле,К ней Африко метнулся и еёСхватил под мышки, в лес далёко с силойКопьё забросил и промолвил милой: CCXLIX «Увы, любовь моя, что ты хотела,Что за безумье совершить с собой?О злая мысль — на этакое делоСвирепое подвигнуть разум твой!О, мне, глупцу, какого ждать удела,Лишась тебя со всей твоей красой?Минуты бы не прожил я в разлукеИ на себя сам наложил бы руки!» CCL Сердечной мукой Мензола такоюТомилась, что у Африко в рукахУпала, обмерла: а он с тоскоюУж видит смерть на меркнущих чертах.Обняв её, он слёзы льёт рекою.Холодный душу сотрясает страхЗа жизнь её; и ношу дорогуюОн сокрывает в сень ветвей густую. CCLI Так вместе с ней поникнув под ветвями,Он левою рукой её держал,А правою покрытые слезамиЛаниты ей тихонько вытиралС суровыми и грустными речами:«О смерть, вот всё, чего твой взор искал!Ты счастья моего меня лишила,А вместе с ним и мне — одна могила». CCLII Потом, лик помертвевший лобызая,«Любовь моя! — взывал он. — Для чегоЗлой этот день, судьбина эта злаяНас разлучила!» Взора своегоС лица любимого всё не спуская,Всё говорил — и клял он торжествоСвоих желаний, что минутно былоИ Мензолу так страшно оскорбило. CCLIII Но, скорбь излив над помертвелым ликом,Что, бледный, не казался больше жив,Его не раз в мучении великомСлезами и лобзаньями покрыв,Не в силах жить в терзании толиком,Решил убить себя. Вот уж порывЕго с земли для смерти подымает, —Как он услышал: Мензола вздыхает. CCLIV Дух Мензолы по воздуху носился,Час не один в блуждании провёл,И в тело наконец он воротился,В свои вместилища опять вошёл, —Она пришла в себя, и вздох излился,И стон из уст, и горестный глагол:«Увы, увы, о если б умерла я!» —Она рыдала, не переставая. CCLV Когда увидел Африко живоюВдруг Мензолу, что, мнилось, уж мертва, —Воскрес сердечной радостью одною,Заговорил утешные слова:«О роза ароматом и красою,Я за тебя страдаю, ты — права;Но лишь не бойся и не ужасайся,Моей защите крепкой доверяйся. CCLVI Ты мне всех благ дороже и желанней —И ты теперь в объятиях моих.Нет сердцу моему больней страданийИ безутешней — мук и зол твоих.И горе мне, я мнил — предел терзаний! —Что держит смерть тебя в цепях своих.Моя рука меня разить готова,Как слышу вздох твой и живое слово». CCLVII «Злосчастная, о, как я истомилась! —Она сказала, взоры подняла. —Зачем я, глупая, на свет родилась,Зачем жива? — и слёзы всё лила. —Зачем сама в тот день не задушилась,В день первой встречи? Или б умерла,Как облеклась в Дианины покровы:Кабан бы растерзал меня суровый!» CCLVIII Ей молвил он: «Ах, не томись душою.Смотрю — и сердце падает в груди:Какою ты поражена тоскою,Не видя утешенья впереди,Считая жизнь свою такою злою.Но от меня тревог себе не жди:Сильней себя — тебя люблю; со мноюТы будь навек желанною, одною. CCLIX А чтобы ты свободно доверялаТакой любви, как я сказал сейчас,Всё расскажу я с самого начала:Тому четыре месяца как раз,Охотился, не думая нимало,Я тут один; иду, не торопясь,Вдруг из лесочка — голоса людские;Я подошёл взглянуть, кто там такие. CCLX У вод я вижу светлую полянуИ нимф сидящих, вижу между нихВсех выше я владычицу Диану,И вас она, служительниц своих,Сурово учит, как прилично сану;Тут встретил взгляд мой взор очей твоихИ всю красу твою; любви стрелоюТут поражён я был перед тобою». CCLXI Потом он рассказал ей, как сокрылся,Стоял и долго на неё глядел,И как по ней желанием томилсяИ ею глаз насытить не умел,И милым этим ликом как пленился(Так говоря, лобзать его хотел),И как, когда уж нимфы разбредались,«Пойдём же, Мензола!» — слова сказались. CCLXII Поведал слёзы ей и воздыханья,Обильно сеянные для неё,И все свои томленья и терзанья,И как дала Венера за житьёПослушливое — в сонном обаяньеНадежды слово крепкое своё,И сколько раз найти её пытался,И обо всём ей рассказать старался. CCLXIII Потом — как раз её в уединеньеОн повстречал — и бросилась бежать —И лепетал он робкое моленье —Н как жестоко было не внимать.И о копьё, что в страшное мгновеньеВонзилось в дуб — а то б не миновать!О крике «Берегись!», о том, как скрыласьИ больше не сказалась, не явилась. CCLXIV Потом о приношении Венере,О том, какой дала она ответ,Как быстро он, вполне предавшись вере,Преобразился и, переодет,Явился с нимфой схожим в полной мереИ бросился — сыскать единый след, —Что нынче тут судьба ему судила.«Ты знаешь, как и я, что дальше было. CCLXV Я рассказал терзание сплошное,Что за тебя душой переносил.И потому, свершив насилье злое,Я делал лишь под властью мощных сил:Перед тобой мне чуждо всё дурное.Но лишь Амур, что так меня томилТобой, — всему виновник и причина.Прости его! Безумие — безвинно». CCLXVI Всё Мензола отлично понимала,Что о любви своей он говорил —И как она впервой его объяла,И вещи, что Амур ему внушил, —Тут в ней самой уж сердце запылало,И вздох её глубокий затомил.Стрела Амура нимфе в грудь вонзилась,А мнила — тут предательство свершилось! CCLXVII Сказала: «Ax, я твёрдо вспоминаю —На днях один мне всё вослед бежал;То был ли ты, другой ли, я не знаю,Что так меня жестоко оскорблял.И чтоб ему отмстить — я утверждаю! —Я обернулась, гнев меня терзал,В него копьё метнула я всей силой,Но вижу — всё за мной бежит постылый. CCLXVIII И помню я — когда б иначе было! —Гляжу, копьё летит его сражать,Меня с чего-то жалость охватила,Кричу я: «Берегись!» — и прочь бежать.А дуб копьё, я вижу, обнажилоИ всё в него вошло по рукоять.В лесу ближайшем скрылась я, горюя.Ты ль это был? Тебя не узнаю я. CCLXIX Я больше в жизни дня не вспоминаю,С тех пор Диане как посвящена,Чтоб видеть мужа. Если б (тщетно, знаю!)Богами не была мне сужденаС тобою встреча! Нет, я ожидаю —Дианою я буду изгнанаС отступницами: мной моё изжито:Нещадной ею буду я убита. CCLXX И будешь ты, о юноша, — причинаПозорной казни, гибели моей.И хоть виновен ты, а я невинна,Жить будешь правым до исхода дней.В свидетели зовёт моя кручинаДиану, и деревья, и зверей,Что всею силою я защищаласьИ лишь насилием тебе досталась. CCLXXI Я, чистая, невинная, тобоюОбманута и низко предана.Но жизнь свою прервав своей рукою,Наверное от этого пятнаОсвобожусь. И с жизнию земноюЯ, глупая, расстанусь лишь, верна,Уж ты, довольный, жить как прежде станешьА бедную меня и не вспомянешь». CCLXXII Обняв её, в порывистом рыданьеПромолвил Африко: «Безумец я,Но я ль тебя покину на страданьеОдну, любовь нежнейшая моя?Нет, за любовь ты дай мне обещанье:Исчезнет мысль несчастная твоя,Иль раньше на меня наложишь руки,Чтоб мига мне не жить с тобой в разлуке. CCLXXIII Немыслимо отныне разлученьеС тобою, милая». И целовалУста и лик — небесное виденье,И слёзы глаз прелестных вытирал,И молвил: «В самом деле порожденьеТы райское», — и кудри ей ласкал,И, встав, сказал: «Кудрей столь золотистыхНе видано — и столь прекрасно чистых. CCLXXIV Год, месяц, день и час благословенны,То время, место, где сотвореноВсё: этот лик, столь дивно совершенный,И тело, мудрой стройности полно.Когда же кто искал во всей вселеннойИ в небесах высоких, — всё равно, —Где сонм богов святой, — и там не снитсяКрасы такой, чтобы с твоей сравниться. CCLXXV Ты ясный светоч всех благих деяний,Как и живой источник красоты!Исполненная чистых обаяний,Единственное средоточье тыВсех доблестей, души высоких знаний, —И путь мне указуешь с высоты!Ты сладостна, нежна, бела — не все лиДостоинства красой тебя одели?! CCLXXVI Так как же не желать — какою силой —Вкусить столь совершенной красоты,Как томная, в задумчивости милой,Ты, Мензола, — вне всех сравнений, — ты?Зла и намёк бежит тебя, постылый,Не мучь меня, избавь от тяготы.Свершённое не может не свершиться, —Так можно ль мне с тобою разлучиться? CCLXXVIT И сделай же, мольбе моей внимая,Как мудрая, возьми из всех частейТы лучшую — и да исчезнет злая,Испуганной душой воспрянь скорейИ обними меня, о дорогая,Как я тебя, душа души моей,Целуй меня сладчайшими устами.Лишь пожелай, услады будут с нами». CCLXXVIII Амура мощь без устали вязалаСердечко Мензолы клубком речейЛюбезного, и тихо отлеталаЕё печаль; и ясно было ей,Что уж не быть иному. И пылалаОна любовью к Африко сильней —Всё той, какою нимфу в нём любила, —И слов его теперь пленяла сила. CCLXXIX Чуть удовлетворить его хотелаИ шею левой обвила рукой.Но целовать его ещё не смела:Сама ему в поспешности такойЕщё боялась ввериться всецело.«О глупая, — промолвила. — КакойЯ дам ответ, коль рано или поздноДиана, всё проведав, спросит грозно? CCLXXX Я ни с какою нимфой не посмею,Как прежде, искупаться в ручейкеИ, связана судьбиною моею,От каждой буду ныне вдалеке.Пойдут и обвинят меня пред нею,Узнавши, почему я в злой тоске.Жить одинокой я отныне буду,О том, чего искала, позабуду. CGLXXXI Убив себя, я знаю, прегрешеньяМне не избыть нимало, всё равно;И ведь не соверши ты преступленья,То не было б и мной совершено.И будь обратного я убежденья,Мне б и до завтра не было даноДожить: я за столь грешное деяньеДостойное несла бы воздаянье. CCLXXXII Но так твои благие утешеньяПреобразили вдруг всю мысль мою,Связали клятвенные уверенья,Что всю решимость гордую своюЗабыла я. Но что до рассужденья,Чтобы пробыть со мной, — не утаю:Нет, ни за что! Тебя уйти принужу.Тут — грех на грех — и выйдет всё наружу. CCLXXXIII Да ведь тебя, конечно бы, узналиВсе нимфы, видевшиеся с тобойВ тот день, — и прямо бы уж растерзали,Убили бы, узнав, кто ты такой.Поверили б они тебе едва ли,Что не знаком из них ты ни одной;А я сказала б каждой встречной смело,Что в нашей схватке я, мол, одолела. CCLXXXIV Тем более, что всякого общеньяУж буду избегать по мере сил.И, юноша, не отвергай моленья:Ты невозвратного меня лишил, —Оставь меня. Нести мои томленьяДай мне одной. Мне свет не будет мил,Но буду жить — и душу успокою.О, сделай так, молю тебя с тоскою!» CCLXXXV Конечно, понял Африко прекрасноИз этих слов, что уж своим огнёмАмур пылать её заставил властно,Но лёгкий стыд лишь ставит на своём.И, видя всё, как на ладони, ясно,Сказал себе: «Отсюда не уйдём,Пока с тобой ещё не потолкую,И запоёшь ты песенку другую». CCLXXXVI Потом он молвил ей среди лобзаний:«О сладостные, милые уста!О лик прекрасный, всех моих желанийЕдиная цветущая мечта!Ты — женщина, одна из всех созданий,Что в жизни мне, как божество, свята!Я, глядя на тебя, воскрес душою:Взяв лучшее, ты небрежешь тщетою! CCLXXXVII Но в силах ли, любя настолько страстно,Перенести разлуку я с тобой?Один — я умираю повсечасно,С тобой — взнесён блаженною судьбойПревыше всех желаний полновластно!Но ведает Амур, какой тоскойТомится жизнь моя и дни, и ночи,Когда не светят ей вот эти очи! CCLXXXVIII Но, скажем — пусть я мог бы удалиться,Как ты велишь, — тогда снести ли мне,Что думой одинокою томитьсяОсуждена ты по моей вине?И нашей встрече уж не возвратиться!Так жизнь моя, несчастная вполне,Таким страданьем миг наполнит каждый,Что будет смерть моей единой жаждой. CCLXXXIX Но, раз не хочешь ты, чтоб я с тобоюОстался тут, пойти бы ты моглаЗдесь недалёко в домик мой со мною.И с матерью б моей ты там жила,И назвала б она тебя родною,Как милую бы дочку, берегла,И так же бы отец. Избушка нашаС невесткой полная была бы чаша». ССХС «Нет, ни за что так делать не должна я, —Сказала Мензола. — Идти с тобойВ твой дом! Нет, грех мой тяжко искупаяСмиренной, покаянною мольбой,Крушиться буду, грешница такая.И прежде смерть моя придёт за мной,Чем к людям покажусь на свет я божий,Венок утратив светлый и пригожий. CCXCI He с тем пошла Диане вслед я смело,Чтобы вернуться в мир любой ценой.Когда б за прялкой я сидеть хотелаУ матери иль мужнею женой,Далёко увело б такое делоС пути, что мне открыл отец родной,Меня любивший крепко. ПокрывалоДианино пять лет меня спасало. CCXCII И вот молю — напрасно ли моленье? —Из-за любви, о коей ты твердил,Что подняла тебя на преступленье,Чтоб ты сейчас один домой спешил.Клянусь тебе богиней, чьё веленье,Чей выстрел, говоришь, тебя сразил:Твоя любовь мне будет жизни жаждой,Тебя любить я буду мыслью каждой». CCXCIII «Не будь во мне, — тот отвечал, — сомненья,Что твой обет исполнится точь-в-точь,Что мне отдашь ты сердца все биенья, —Я подозренья отогнал бы прочь.Но горше все обиды, огорченья, —И я боюсь: ничем уж не помочь;Раз ты в лесу, одна — так уж навечноИ я один. Мне страшно бесконечно». CCXCIV Она в ответ: «Сюда к тебе являтьсяЯ буду очень часто, чтобы намБеседовать вдвоём, вблизи видатьсяБлагоприлично — хоть по целым дням,И верь мне, слова буду я держатьсяИ ждать тебя, — придёшь ли только сам?Ведь ты уже связал меня, признаюсь,Я влюблена. Я, кажется, влюбляюсь». CCXCV От радости душою встрепенулсяВмиг Африко, такую слыша речь:Всех мыслей строй в ней сразу повернулся,Амур успел в ней как пожар зажечь.Черт ангельских лобзаньем он коснулся,Её в объятья поспешил привлечь,Сказал: «Послушай моего ты словаИ будь одна остаться здесь готова. CCXCVI Я жду, склонись, о роза молодая,Перед разлукой к милости одной.Ты знаешь, как, одну тебя желая,Искусно изощрял я разум свой,Чтоб овладеть тобой, звезда златая,Теперь велишь расстаться мне с тобой.И вот молю: по своему влеченьюСо мной на миг предайся упоенью. CCXCVII Довольней я и прочь тогда пущусь,Раз воля такова теперь твоя.О разреши, тебя я вновь коснусь —Да насладимся вместе — ты и я.А завтра я сюда к тебе вернусь —Увидеть вновь тебя, любовь моя:В тебе одной ведь все мои услады.Позволь — и жизнь исполнится отрады». CCXCVIII «Чего ещё ты от несчастной хочешь, —Сказала Мензола, — и о какойУсладе с обездоленной хлопочешь?Ты счастлив был. Молю, дай мне покой,Уйди — и тем ты лишь себя упрочишь.А я останусь ждать тебя с тоской.Смотри, уж поздно, скоро солнце канетИ кто-нибудь нас тут вдвоём застанет». — CCXCIX «Ты знаешь хорошо, какой явиласьДо сей поры с тобой услада мне,И что меж нас обоих совершилось,И сколько было горечи на дне, —Так разве полным счастьем сердце билось?Теперь спокойны оба мы вполне —Нам будут неотравленной отрадыИ пыл полней, и сладостней услады». — ССС «Ах, не желай мне, юноша прекрасный,Чтоб худшее за злом вершила зло.Ведь если б ты нашёл меня согласной,Моё страданье только б возросло —Лишь разразись Дианы гнев ужасный.Отчаянье мне душу облегло.Молю, как дара, — уходи. МояПечаль не будет меньше, чем твоя». — CCCI «Душа моя, не горше сокрушенье,Чем от всего, что нами свершено,Получишь ты. Ведь это преступленьеОсталось для Дианы так темно,Как и для всех. И ты ни на мгновеньеНе пострадаешь. Нам сейчас даноВсё сделать втайне. Кто же нас обидит?Ведь если кто, так бог один увидит. CCCII И твёрдо знай: уйдя в глухие дали,Не одарённый ласково тобой,Умру я скоро от большой печали.О сжалься хоть немного надо мной!»И раз и два уста её лобзали,Шепча: «Целуй же, цветик вешний мой!Доверься мне; будь радостной и ясной,Не дай мне умереть с любви несчастной!» CCCIII Со множеством прельщений и моленийПред Мензолой тут Африко поник —Раз во сто больше наших исчислений;Так жадно целовал уста и лик,Что много раз, и всё самозабвенней,Пронзительный ему ответил крик.Ей подбородок, шею, грудь лобзая,Он мнил — фиалка дышит полевая. CCCIV Какая башня твёрдо возвышаласьТут на земле, чтобы, потрясенаНапорами такими, не шаталасьИ, гордая, не пала бы она?Кто б, сердцем женщина, тверда осталась,Его бронёй стальной защищена,Лобзаньям и прельщеньям недоступна,Что сдвинули б и горы совокупно? CCCV Но сердце Мензолы стальным ли было,Колеблясь и борясь из крайних сил?Амура восторжествовала сила,Он взял её, связал — и победил.Сначала нежный вкус в ней оскорбилаОбида некая; но милый — мил;Потом помнилось, что влилось в мученьеЖеланье нежное и наслажденье. CCCVI И так была душой проста девица,Что не ждала иного ничегоВозможного: ей негде просветиться,Как человеческое естествоРождается и человек творится:Слыхала вскользь — не более того;Не знала, что двоих соединеньеТаит живого третьего рожденье. CCCVII Целуя, молвила: «Мой друг бесценный,Какой-то властной нежною судьбойВлекусь тебе предаться непременноИ не искать защиты никакойПротив тебя. Сдаюсь тебе — и пленнойНет сил уж никаких перед тобойПротивиться Амуру: истиранилМеня тобой — глубоко в сердце ранил. CCCVIII И я исполню все твои желанья,Всё, что захочешь, сделаешь со мной:Утратила я силы для восстаньяПеред Амуром и твоей мольбой;Но лишь молю — яви же состраданье, —Потом иди скорей к себе домой:Боюсь, что всё же буду здесь открытаПодругами моими — и убита». CCCIX Дух Африко тут радость охватилаПри виде, как в душе приятно ей;Её целуя, сколько силы было,Он меру знал в одной душе своей.Природа их на хитрость убедила —Одежды снять как можно поскорей.Казалось, у двоих одно лишь тело:Природа им обоим так велела. СССХ Друг друга целовали и кусали,Уста в уста, и крепко обнялись.«Душа моя!» — друг дружке лепетали.Воды! Воды! Пожар! Остановись!Мололи жернова — не уставали,И оба распростёрлись, улеглись.«Остановись! Увы, увы, увы!Дай умереть! На помощь, боги, вы!» СССХI Вода поспела, пламя погасили,Замолкли жернова, — пора пришла.С Юпитером так боги пособили,Что Мензола от мужа зачалаМладенца-мальчика; что в полной силеИ доблести он рос — вершить дела;Всё в свой черёд — так о повествованьеМы доброе дадим воспоминанье. CCCXII Так целый день почти что миновался,Край только солнца, видный, пламенел,Когда усладой каждый надышался,Всё совершив, обрёл, чего хотел;Тут Африко уйти уже собрался,Как сам решил, но всё душой болел;И, Мензолу руками обнимая,Он говорил, влюблённый лик лобзая: CCCXIII «Будь проклята, о ночь, с своею тьмою,Завистница восторга нас двоих!Ведь я так рано принуждён тобоюПокинуть благородную! КакихЯ ждал блаженств — и их лишён судьбою!»И много длительных речей иныхВ страдании глубоком изливалось:Разлука горше смерти показалась. CCCXIV Стояла Мензола, мила, стыдлива,Потупившись, как будто бы грешна,Хотя уж не была она так живо,Как в первый раз, тоской удручена.Разнеженная, хоть чужда порыва,Была уже счастливее она.Обмана всё-таки ей страшно былоНевольно — и она заговорила: CCCXV «Что можешь сделать ты ещё — не знаю;Не уходить — предлог теперь какой?Любовь моя, тебя я умоляю, —Ты утолён со всею полнотой —Ты должен удалиться, полагаю,Не медля ни минуты здесь со мной.Ведь только если ты уйдёшь, любимый,Я здесь могу остаться невредимой. CCCXVI И лишь листок, я слышу, шевельнётся,Мне чудятся шаги подруг моих.Так пусть тебе в разлуке не взгрустнётся:Ведь от напастей я спасусь лихих.Хоть пред разлукой больно сердце бьётся.Готова я, и страх во мне затих,А ночь близка, а нам идти далекоОбоим, чтобы дома быть до срока. CCCXVII Но, юноша, скажи своё мне имя,И пусть оно останется со мной:Мне груз любви тяготами своимиС ним будет легче, нежели одной».«Моя душа, — ответил он, — какимиЖить силами смогу, простясь с тобой?»И назвал ей себя — и целовалисьОни без счёта, нежно миловались. CCCXVIII Влюблённые, готовые расстаться,Уже прощались столько, столько разН не могли никак нацеловаться, —Глав тысячу б я вёл о том рассказ.Но это всем знакомо, может статься,Кто наслаждался так хотя бы раз,Кто знает, сколько несказанной мукиВ усладе, что обречена разлуке. CCCXIX Несчётных поцелуев не умелиОни унять. Пойдут, скрепив сердца,Но шаг — и вновь назад, к желанной цели —Лобзать румянец милого лица.«Моя душа! Прощай! Зачем? Ужели?» —Друг другу лепетали без конца,Вздыхая, и расстаться не решались,Сходились вновь, и шли, и возвращались. СССХХ Но видя, что уж невозможно далеОтсрочить расставание никак,В объятья руки жадные сплетали,Друг друга, страстные, сжимая так,Что их бы силою не разорвали:Любовь не отступала ни на шаг.И долго так стояло изваянье —Любовники влюблённые в слиянье. CCCXXI Но наконец они разъединились,Пожала руку милая рука,На миг друг в друга пристально воззрились,Пришли в себя, опомнились слегка.И вот они, печальные, простились,Хоть и была разлука так тяжка.«Будь, Мензола, хранима вышней силой!» —«С тобою здесь, мой Африко, мой милый!» CCCXXII Путь Африко к долине направляет,А в горы Мензола с копьём в руке,Задумчиво — и глубоко вздыхаетО сбывшемся несчастии в тоске.И взор его её сопровождает,Любуясь ей, ещё невдалеке.Что шаг, то Африко оборотится,На ненаглядную не наглядится. СССХХIII Шла Мензола, всё время озираясь,Любуясь на любимого сверх сил,К сразившему ей сердце обращаясь,Что, как никто, желанен ей и мил.Движеньями и знаками прощаясь,Так дружку друг далёко проводил,Пока они не выбрались из лесаИ дали разделила их завеса. CCCXXIV Наш Африко в то место устремился,Где утром он свою одежду скрыл;Пришёл — не отдыхал, заторопился,Себя в мужское платье обрядил.Потом домой весёлый воротилсяИ там наряд он женский положилСкорей на место, чтобы не явилисьОтец и мать да платья не хватились. CCCXXV И хоть и пребывали АлименаИ Джирафоне в грусти не шутя,Всё на дорогу глядючи бессменно:Не возвращается ль домой дитя? —Но, как увидели: идёт, — мгновенноУтешились, покой свой обретя, —И начались расспросы: где скитался?Что долго так домой не возвращался? CCCXXVI Чтобы сокрыть любовное томленье,Оправдывался Африко и лгал:Хоть улеглось в груди смолы кипенье,Он глубже, чем когда-нибудь, пылал..С горошинку казалось измышленье,И говорить он сам с собою стал:«Когда же день придёт на смену ночи,И я вернусь лобзать уста и очи?» CCCXXVII Так всё в душе безмолвно вспоминаяВ подробностях, что совершилось днём,И этим душу много услаждая,Всё, что ни делали они вдвоём,Он повторял в уме. Но тьма ночнаяУж спать велит; он прочь — чуть не бегом,Хоть глаз сомкнуть и ни на миг не в силах,Всю ночь во власти тех же мыслей милых. CCCXXVIII Вернёмся к Мензоле, что из долиныОдна в задумчивости шла, поройСебя считая всё же в зле невинной,Всё каялась, она и, лоб рукойСжимая, думала: «Такой судьбинойЯ сражена, и мой позор — такой,Что, смерть, приди ко мне, тебя молю я,А то сама убью себя, горюя». CCCXXIX Так горную вершину миновала,Спустилась вниз по склону, там как раз,Где солнце при восходе отражалоСвой первый луч и где последний гас.И тут, как полагаю я, лежалаЕё пещера, так — сказать на глаз —На выстрел лука, а внизу катилсяВесёлый ручеёк, журчал, резвился. СССХХХ И подошла она к своей пещере,С глубокой думою в неё вошла.Предстали вновь страданья и потери.«О горе мне! — она произнесла. —Зачем, прекрасная, по крайней мереЯ у ручья в тот день не умерлаПеред Дианой или в день злосчастный,Как мне явился юноша прекрасный! CCCXXXI He знаю, глупая, как появитьсяОпять к Диане мне? С каким лицом?Как повернуться? И на что решиться?Я вся горю и страхом, и стыдом,И всё во мне как будто леденится,Дыханье в горле сдавлено клубкомИ от печали и от жуткой боли,Томящей сердце, сжатое в неволе. CCCXXXII Приди, о смерть, к несчастной обделённой,Приди же к этой грешнице мирской,Приди ты к ней, в несчастный час рождённой!Не медли ты! Чем, если не тобой,Счастлива буду с честью осквернённойДевической? Сердечный голос мойТвердит, что если не придёшь ты скоро,К тебе приду навстречу — от позора. CCCXXXIII Увы, подружки, думаете вы ли,Что я из круга вашего ушла?Увы, подружки, что меня любилиТак искренно, покуда я цвелаНевинностью, — теперь бы вы убили,Как зверя дикого, исчадье зла,Что чистоту навек свою сгубилоИ наши все законы преступило! CCCXXXIV Именовать вольны меня с тобою,О Каллисто, что, как и я, былаКогда-то нимфой, после ж злой судьбоюВ тебя впилась Дианина стрела.Зевс обманул тебя, и ты живоюМедведя вид свирепый приняла,В лесах блуждая, от охот бежалаИ уж не говорила, а рычала. CCCXXXV Дианина подруга, нимфа Чалла!Муньоне надругался над тобой,Диана ж поносить не перестала,Пронзивши с юношей одной стрелой!И стала ты ручьём, и зажурчалаВолна Муньоне под твоей волной.В ваш круг отныне быть и мне приятой!Моё бесславье — этот день проклятый! CCCXXXVI И то мне чудится — Диана телоМне расплеснула быстрою рекой,То — шкурой зверя спину мне одела,То перья птицы стан покрыли мой,То — дерево — листвой я зашумелаИ потеряла прежний вид людской.Копьё носить я недостойна болеИ нимфою охотиться на воле. CCCXXXVII Отец мой, мать моя! Вы, сёстры, братья!Когда, меня Диане посвятив,Священные вы мне надели платья,Раздался, помню, твёрдый ваш призыв,Чтобы клялась Диану почитать яИ всех, кто с ней. И, в горы проводив,Оставили — не с тем, чтоб я грешила,Но чтобы девство навсегда хранила. CCCXXXVIII Не мыслите, что верность я попралаСвятой Диане, что глухой тоскойДуша полна; не знаете нимало,Какая боль сменила мне покой.А знали бы — как жалость бы бежалаРодных сердец! И с ревностью какойМеня бы вы, отступницу, убили —И дело бы благое совершили!» CCCXXXIX Так сильны были муки и рыданьяНесчастной Мензолы, так тяжек былЖестокий вопль безмерного страданья,Что нет в стихах моих потребных силИх выразить и дать именованьяХоть сотой доле их. Тот вопль, уныл,Растрогал бы деревья или камни, —Такая сила в слове не дана мне. CCCXL И в сетованьях этих и в рыданьеВся ночь прошла. Но только воспарилВеликолепный день в красе, в сиянье —Глаза её в слезах отяжелилИ, во всю ночь бессонное, сознаньеС дыханием её остановил, —Она уснула, слёзы всё роняя,От тяжкого страданья отдыхая. CCCXLI А Африко, огнём любви пылаяКак никогда, покоя не обрёл;И, лишь увидел — ночь уходит, тая, —Почти бессонный, поднялся. ПошёлОн в гору, прямо к месту поспешая,Где накануне с Мензолой провёлСладчайший день и радости, и страсти,Что был потом тяжеле злой напасти. CCCXLII Тут Мензолу застанет он, конечно;Но, не застав, сказал себе: «Ну, вотВедь слишком рано». Начал ждать беспечно,Чтобы его она, когда придёт,Застала здесь. Мнил, что не бесконечноТо ожиданье. На венки сберётЦветов он пёстрых. Вот он тихо бродит,Большие, малые цветы находит. CCCXLIII Один сплетя, себе он надеваетНа кудри русые. Затем другойПлесть из цветов роскошных начинает,Меж ними ветви с ловкостью большойДерев пахучих, нежных заплетает,Промолвив: «Этим же своей рукойЕй обовью головку золотуюКогда придёт, а после поцелую». CCCXLIV Так Мензолы своей всё дожидалсяНапрасно он: она ещё спала;Цветы сбирая, мальчик развлекался —И скука ожиданья не гнела,Он взором к лесу часто устремлялся —Туда-сюда: вот-вот, она пришла;Глядит и внемлет; лист зашевелитсяНа кустике — уж Мензола помнится. CCCXXLV Но больше трёх часов так миновало,А Мензолы всё было не видать.Он столько ждал, что солнце уж пылалоТак яростно, что тяжело дышатьОт жару было, и его нималоЦветы, венки не стали развлекать,Он тосковал, он ужасов боялсяИ взорами испуганно метался. CCCXLVI И начал он, «увы» в душе взывая:«Что может это значить? Нет её!»И, мысли странные перебирая,Искал унять смятение своё.Случайностей родилась в мыслях стая? —Обильно ими всякое житьё, —И, жаждая любой такой причины,В уме он строил всякие картины. CCCXLVII Час близился к вечерням. ПодступилаМгла сумрака, и день уж угасал,А Мензола — так и не приходила.Терзался Африко и горевал,Растерянный; на сердце смутно было,Когда, решившись уходить, сказалПечально он: «Быть может, повстречалисьПодружки по дороге, привязались — CCCXLVIII Да, может быть, её и удержали,И, значит, мне б её напрасно ждать.И вижу — звёзды ночи замерцали,А путь ещё далёкий мне держать.И в этой чаще странной пусть печалиИ ожидания смешны, — опятьСюда вернусь я завтра же с рассветом».И он пошёл на холм в решенье этом. CCCXLIX Проснулась Мензола часу в девятом,Исполнена страданий и скорбей.В её уме, сомненьями объятом,Вставала мысль, одна другой страшней.Она металась, как в кругу заклятом,И просто мысль не приходила ейО данном накануне обещаньеВновь к Африко вернуться на свиданье. CCCL Но так раскаянье и сожаленьеВладели ей, что помогли решить:По договору — утра приближеньеВстречать вдвоём — и вовсе не ходить;Но всей душой, во всём — в любом движеньеСвой грех великий постараться скрыть,Так что, когда Диана вновь вернётся,В ней подозренье и не шевельнётся. CCCLI Но всё ж не мог из памяти сердечнойИсчезнуть Африко; к нему онаЧто миг — то льнёт, любови бесконечнойИ тайного желания полна.Но так владел ей страх Дианы вечный,Что, мыслью робкой порабощена,Туда уже не смела и прокрасться,Где Африко иль где он мог попасться. CCCLII Так день прошёл, ещё, опять и снова,Прошла неделя, месяц миновал,Как Африко не видел дорогогоЛица любимой. Жил он и страдал.И всё влекло его — не знал иного, —Всё к лесу, где он Мензолу лобзал,И всё её разыскивал, блуждаяИ чудеса о ней воображая. CCCLIII Но не являлась облегчить томленья.Так что Фортуна сжалилась над ним,Скупая до сих пор на наслажденья, —Увидев, как он бледен, как томим,Страдальцу оказала снисхожденье:Ведь отдых и ему необходим,А бродит он, беседуя с собою,Не ведая мгновения покою. CCCLIV И вот, когда второй уж месяц длился,Как, Мензолы не видеть осуждён,Он большим бы страданием томился,Да был уж до предела доведён, —Казалось, будто в зверя обратилсяВсем видом, голосом, молчаньем он,И голова кудрявая тускнела,И всё молчал, как будто онемелый, — CCCLV И пас однажды, как обычно, стадоВ давно знакомом месте под горой,И в мысль ему вошло тогда, что надоПойти туда, где давнею поройЕму клялася Мензола-отрадаК нему вернуться. Кинулся стрелой,Большое стадо бросив без охраны,С одним копьём, один к своей желанной. CCCLVI И, подошедши к водам в той долине,Где Мензолой своею овладел,Глядел вокруг и, стоя посредине,«О Мензола, — сказать себе посмел, —Не верю, — ты ль рушительница нынеОбета, что мне клятвой прозвенелСвященною, — сюда ко мне вернуться?Ведь богу, мне ль — придётся обмануться. CCCLVII Напомню ли, как тут мы обнимались,Слились в одно сплетенье жадных рук;Клялась вернуться; и очей касалисьУста — и лгал напрасной клятвы звук,И тут — не навсегда ль мы расставались?Меж нами даль горчайшей из разлук.Напомню ли, какие увереньяТы расточала, чуждая сомненья?» CCCLVIII Перескажу ль все стоны, воздыханья,Что Африко, рыдая, издавал?И, бередя несносные терзанья,За мигом миг, вращаясь, восставал, —Малейшие любви воспоминанья,И добрые и злые. Он страдалЧас от часу несносней и тяжеле —И кончить положил он в самом деле. CCCLIX И он остановился над водою,Копьё в руке блестящее зажалИ остриё уставил пред собою,А древко в землю. — «Злой Амур! — сказал. —К какой судьбе я приведён тобою!Вот умираю, грозный час настал!И всё же пусть мой миг последний минет,Когда надежда вовсе дух покинет. CCCLX О мой отец, о мать, спаси вас, боже!Я ухожу в Аид, в угрюмый край.А ты, река, зовись со мною схожеИ мой конец страдальный означай,Какого нет мучительней и строже!И взгляду всех живых напоминайВолной, моею кровью обагрённой,Что пал я здесь, любовью поражённый». CCCLXI Промолвив так и к Мензоле взывая,Он сталью грудь насквозь себе пронзил,И сердце та мучительно пронзая,Его сразила, юноша почил.И мёртвого взяла волна речная,И дух от тела вольно воспарил,А воды, что долиною катились,Густою кровью ярко обагрились. CCCLXII Та речка — так, как и теперь, — делиласьПониже на два разные русла.Тем, что поуже, там волна катилась,Где хижина покойного была, —Волна кровавая. И вот случилось,Был Джирафоне тут, как потеклаВода, что кровь. Сжал сердце ток бегущийПредчувствием большой беды грядущей. CCCLXIII И вот пошёл туда, не молвив слова,Где было стадо, как он думать мог.Нет Африко, — напрягши силы снова,Он по реке со всех пустился ногИскать, откуда начался суровоЗловеще обагрённый кровью ток,И отчего, и кто тому причина, —И подошёл, и вот увидел сына. CCCLXIV Взглянул — лежит он в речке бездыханный,Грудь юную насквозь прошло копьё, —Чуть не упав, старик в тоске нежданнойВдруг понял горе горькое своё.Взял за руку его и с несказаннойПечалью молвил: «Чьё тут дело? Чьё?Сыночек мой! Кто эту рану злуюНанёс тебе и отнял жизнь живую?» CCCLXV Труп вынес из воды отец несчастныйИ положил, рыдая, на траву,И проклинал он этот день ужасный:«Сын ненаглядный, как переживу?Как мать узнает: сгинул сокол ясный,Его не видеть больше наяву?..Что делать нам, убогим, в горькой доле?Одни мы одинёшеньки — доколе…» CCCLXVI И вбитое копьё из сердца вынул,И на железо он глядел с тоской.«Сынок мой, кто со злобой ярой ринулЕго в тебя, с свирепостью такой,Что красный день мой уж навеки минул? —Он говорил, рыдая. — Где покой?Уж, верно, тут Дианы злое жало.Ей, ненасытной, нашей крови мало». CCCLXVII Но вот, оглядывая неустанноКопьё со всех сторон, он в нём узналТо, что при сыне было постоянно.Тут, света уж невзвидев, зарыдал:«О, что же тут за дикий случай странный?Сынок мой глупый, бедный! — он сказал. —К нему пришёл ты сам ли злой судьбою,Расчёлся ль кто твоим копьём с тобою?» CCCLXVIII Потом, поплакав долго и уныло,Он сына поднял на плечи себеИ с тем копьём, что было так постыло,Отнёс его домой, к родной избе.И матери поведал всё, как было,Всё время плача, о лихой судьбе,И, показав копьё, того не минул,Как сам его из груди сына вынул. CCCLXIX А плакала ли мать тут безутешно,Об этом никому не нужно слов,И не пересказать бы мне, конечно,И вопль, и плач, и поздний тщетный зов,И как она, страдая в тьме кромешной,Кляла Фортуну и самих богов,Лицом — к лицу сыночка прижималасьИ в муках, и рыданьях надрывалась. CCCLXX Но наконец, как чтить умерших строгийПовелевал обычай той порой,Так тело, после скорби слёзной, многой,Рождавшей плач, и жёсткий вопль, и вой,Сожгли, рыдая с мукой и тревогой,С великой, безутешною тоской,Как те, что в этой жизни благо зналиЕдинственное — и его теряли. CCCLXXI А после пепел стынущий собралиКостей сыновних и к реке пошли,Где воды все багряные бежалиИ кровью сына милого цвели.У берега там землю раскопалиИ пепел в ней глубоко погребли,Чтоб имя там его не погасало,Но реку навсегда знаменовало. CCCLXXII С тех пор, как ныне, реку люди сталиПрозваньем Африко именовать:И там в тоске и горе пребывалиОтец-страдалец, мученица мать.Так Африко окончил жизнь в печали.О милом память — речке сохранять.Оставим их и возвратимся сноваМы к Мензоле, о ней продолжу слово. CCCLXXIII А Мензола тем временем страдалаИ грустно и раздумчиво жила.Но всё ж, поняв, что облегчить нималоВсего, что совершилось, не могла, —В неcчастиях терпенье обреталаИ, как бывало, снова начала,Хоть изредка, с подругами встречатьсяИ, хоть и против воли, оживляться. CCCLXXIV И повстречать не раз ей приходилосьТех нимф, что были с ней, когда онаДосталась Африко. Всё, что случилось,И все другие знали уж сполна, —Не о грехе, конечно: говорилосьО том, как честь успешно спасена.И Мензола, умея лицемерить,Заставила в своё спасенье верить. CCCLXXV И с каждым днём спокойней становиласьИ твёрже Мензола, убеждена,Что к ней всё уваженье сохранилосьЕё подруг, считавших, что она,Как и они же, чести не лишилась,И лжи её поверивших сполна,Так что казалось ей, что и ДианаУж ни греха не вскроет, ни обмана. CCCLXXVI Не значит это, что она изгналаИз сердца Африко иль чтоб моглаЗабыть услады прежние, — нимало;Иль чтоб его тихонько не звала,Когда не страшно, или не вздыхалаПо нём частенько, ласково-мила;Влюблённую, любовь её страшила, —Она огонь глубоко в сердце скрыла. CCCLXXVII И, как всегда, бродить уже решиласьС подружками она, с копьём в руке,Охотясь. Вот в том месте очутилась,Где Африко сдалась. И вдалекеЛюбуясь, завздыхала, умилилась,Чуть слышно молвя в сладостной тоске:«Мой Африко, всей радостью земноюТы здесь упился, овладевши мною! CCCLXXVIII Теперь уж я не знаю, что с тобою,Но, думаю, тоскуешь обо мнеГлубоко. Только не моей виною:Страх не даёт мне мыслить об огне».Так говоря, желала всей душою,Чтоб Африко доволен был вполне,Теперь уверенная уж заране,Что всё здесь тайна — нимфам и Диане. CCCLXXIX Так Мензола любила и не смелаЛюбить — и подневольною жила,Лицом прекраснейшим чуть побледнела,Затем, что в лоне тихо зацвелаПлодом любви и им отяжелела.Три месяца в неведенье была,Что быть ей матерью, в великой болиРодивши сына — и не минуть доли. CCCLXXX Природа между тем свой ход свершала,И на четвёртом месяце, слышна,Жизнь существа быть ясной начинала,Которое в себе несла она.Всем этим озабочена немало,Дивилась Мензола, изумлена,Что стан и бёдра явно пополнели,И так окрепли и отяжелели. CCCLXXXI И Мензола, не ведая, в чём дело,Была тут очень всем удивлена, —Ведь никогда ни сына не имела,Ни дочери; и думала она;«Иль это к худу, что теряет телоВсечасно стройность? Верно, я больна,И с каждым днём я становлюсь тяжеле, —Упасть бы хоть безвольно, в самом деле!» CCCLXXXII Близ Мензолы, — по берегу с полмили, —В то время нимфа некая жила(Её жильё чащобы затаили), —Во врачеванье сведущей слылаПревыше всех и знала в полной силеПремудрости науки — без числа.И ей уж больше сотни лет считалось,И нимфа Синедеккья называлась. CCCLXXXIII К ней Мензола-простушка побежалаИ молвила: «О мать, мне твой советНеобходим». И тотчас рассказала,Что чувствует и как боится бед.Та головой поникшей покачала,Смущённая, и молвила в ответ:«Ты, дочь моя, с мужчиной согрешила,И не могу, чтоб это тайной было». CCCLXXXIV Тут Мензола всем ликом покраснела,Такие речи слыша, со стыда;И, видя, что не скрыть такого дела,Потупилась, робея; и, горда,Обидеться хотела — не посмела,Увидела, что не минет бедаВ глазах у той, что всё уже узнала,И молча, и не глядя — зарыдала. CCCLXXXV И Синедеккья тотчас убедиласьИз этих слёз и чистого стыда,Что не по доброй воле всё случилось,Что тут не преступленье, а беда.И бедная насильно подчинилась.Она смягчилась несколько тогдаИ, чтобы деву ободрить немного,Заговорила медленно и строго: CCCLXXXVI «Тут прегрешенье, дочь моя, такое,Что не мечтай надолго скрыть его.И так как сделала ты зло большое,Не должно, чтоб гордыни торжествоТебе сказало: это всё — пустое;Ведь вправду ты погибла оттого.Попробуем помочь; скажи мне: кто жеПохитил чистый цвет твой, всех дороже?» CCCLXXXVII Но Мензола словца не проронила,А со стыда поникла головой,В колени Синедеккьи лик сокрыла,Услышавши один вопрос такой.И вместо глаз лишь два потока было,Наполненных обильною водой,И непрерывно так она рыдала,Безмолвная, и всё не отвечала. CCCLXXXVIII Но в речи Синедеккьи вдруг открылосьЕй всё — и сквозь рыдания и стонОтрывисто, чуть слышно повинилась:Как юношей обман произведён,Как дело началось и как случилось,Как ею овладел насильем он.А после всё отчаянней рыдалаВ огне стыда и к смерти всё взывала. CCCLXXXIX Старуха нимфа, слыша, как всё было,Какую тонкую сплетая сеть,Её в обман вовлёк юнец постылый,Несчастной не могла не пожалеть.И вот её немного пожурилаЗа промах, чтоб ей вновь не потерпетьОт легковерья, чтоб уж не грешила,Вновь обмануть себя не допустила. СССХС И столько ободрить её сумела,Что перестала Мензола рыдать;Ей обещала дочерью всецелоЕё считать, во всём ей помогать;Предупредить заране захотелаИ стала ей такую речь держать:«Послушай, дочка, речь мою толково,Вникай во всё от слова и до слова. CCCXCI Со дня, как ты впервые согрешила,Как полных девять месяцев пройдёт,Родишь дитя. И чтобы легче было,Взывай к Люцине в первый же черёд,Моли её, тебе поможет силаБогини милосерднейшей. И вот,Когда дитя родится, мы рассудимИ дальше всё ко благу делать будем. CCCXCII Об этом же не думай ничего ты,Мне предоставь. Уж в сердце я своёмОбдумала подробно все заботыВслед за рожденьем, знаю обо всём.А ты смотри, чтоб не было охотыОтсюда выходить, чтоб о твоёмГрехе никак, нигде бы не узналиИ злейшей не нажить тебе печали. CCCXCIII Нет, оставайся ты одна в пещере,Широкие одежды заведи,Без пояса, и так по крайней мереСвои грехи от взоров огради.И в тихости, спокойствии и вереДни кроткие разумно проведи,И часто приходи ко мне: тебяУчить я буду, как блюсти себя». CCCXCIV Такие речи ободреньем былиДля девушки. «О мать, — она в ответ, —Меня к надёжной пристани стремилиМой грех, моё безумье — море бед,И вижу ясно я и в полной силе,Что в вашей помощи — добро и свет, —И ей и вам я предаюсь сердечно,Другой опоры лишена навечно». — CCCXCV «Теперь ступай. Что раз я обещала, —Сказала Синедеккья, — то за мной.И ни о чём не думай ты нимало,Таи лишь крепко грех невольный свой».А та слезами щёки орошала,«Исполню», — молвила, пошла домой,Пришла тропой кратчайшей, как и прежде,Немного укреплённая в надежде. CCCXCVI И там жила задумчиво, страдалаИ не ходила, как всегда, кругомИ лишь с собой в уме воображалаВсё Африко с сияющим лицом,И так как в теле полном возрасталаВсё время, постоянно, с каждым днём,Одежды все без пояса носилаИ к Синедеккье часто заходила. CCCXCVII И сердце начало расти так властноЗа неродившееся существоЛюбовью к Африко, такою страстной,Что больше не желала б ничего,Как быть лишь неразлучно с ним всечасноВ тот страшный день — паденья своего.По нём она всё время сокрушалась,Его звала, слезами обливалась. CCCXCVIII И в думе той не раз она ходилаНа место, где была осквернена,Там Африко застать всё время мнила,Пойти домой хотела с ним она.Но не решалась — как-то стыдно было —Явиться одинёшенька-однаК его избе; и всё же приближаласьТуда не раз — и снова возвращалась. CCCXCIX Но тщетно разыскать его хотела:Не знала, что отчаялся он в ней,А телом так она уж пополнела,Настолько стал младенец тяжелей,Что для хожденья силы не имела.И вот — всё у пещеры у своей,Уж не ища нигде, она стояла:Вот-вот он подойдёт — всё ожидала. CD И так-то к ней судьба благоволила:В то место, где она когда-то свойГрех приняла, туда не заходилоВсё это время нимфы ни одной, —А их тогда вокруг немало было;Как удивила б их она собой —С лицом худым от горя и заботы,Забывшая недавние охоты! CDI Меж тем — что совершала зачастую —Во Фьезоле Диана прибыла, —И радость по горам тогда живуюВесть о её возврате разлила,Встречали нимфы гостью дорогую,Толпа их собиралась, весела,На праздник прибывало много людуИз ближних мест и дальних отовсюду. CDII Узнала всё и Мензола без слова,Явиться не хотела перед ней,Чтобы не быть ей принятой сурово,И думала: «Пойду — беды своейНе скрою, я на это не готова,И мука будет мне — всех мук больней».И Синедеккья также отзывалась,Чтобы не шла, а у себя скрывалась. CDIII Как раз в один из этих дней случилось:В своей пещере Мензола была, —Великой болью в теле затомилась.Родов богиню громко призвала —И тут младенцем — сыном — разрешилась.Его с земли Люцина поднялаНа шею к ней — рекла: «Ещё свершилосьВеликое событье», — и сокрылась. CDIV Как ни безмерно то страданье было,Что испытала Мензола, — впервойЕё такая доля затомила, —Взглянула только: родился такойПрекрасный мальчик, что всю боль забыла.Рубашечку старательной рукойЕму надела, грудью напиталаИ в этот день без счёту целовала. CDV Ребёнок был так мил красою чистой,Так бел, что любоваться б без конца, —С кудрявенькой головкой золотистой;И так во всём напоминал отца:Его ресницы, взгляд его лучистыйИ самый очерк нежного лица, —Весь в Африко! За сходство то живоеДля Мензолы он был милее вдвое. CDVI И нежностью такой к нему горела,Глаз не могла, любуясь, оторвать.Нести же к Синедеккье не хотела,Чтоб от себя его не отдалять;Казалось ей, как на него смотрела,Что видит Африко. И с ним игратьПыталась и ловить его уловки,И гладила рукою по головке. CDVII О Мензоле Диана вопрошалаНе раз её подружек. Где она?Ответ ближайших был, что не бывалаДавно в горах у них, что не виднаНигде как будто, где всегда гуляла.Иные говорили, что больнаОна, должно быть, оттого с другимиК ней не пришла подругами своими. CDVIII И раз её найти расположиласьДиана — нимфа ей была мила —И в обществе трёх нимф туда пустилась,Где бедная приют себе нашла.К пещере тотчас же она явиласьИ впереди других туда вошлаУверенно; но нет её. И сталиПодруги звать её, втроём кричали. CDIX Она ж неподалёку тут, в долине,С ребёночком своим пришла к реке,В тепле играя, радуясь о сыне;Вдруг слышит, голоса невдалекеЗовут, так громко, ясно, по-латыни.Дивясь, глядит — Диана налегкеИ с ней подруги. Сверху поспешают,Но всё ещё её не замечают. CDX Так Мензолу тогда ошеломилоЯвление Дианы, что молчком,Вся, вся со страху трепеща, укрылаДитя в кусту терновника густом,Оставив одного; что силы было,Взялась — куда глаза глядят, бегом,Тайком, тайком вниз бережком пустилась,Леском, леском неслышно устремилась. CDXI Но скрыться не могла, как ни бежала:Дианин взор беглянку настигал,И тут она младенца услыхала,Он плакал и пронзительно кричал;Тогда Диана ей вослед сказала,И громкий голос грозно грохотал:«Напрасно, Мензола, уйти хлопочешь!Ведь захочу — ручья не перескочишь. CDXII Вот выстрелю. От стрел моих не скрыться,Хоть, грешница-простушка, ты смела!»Но Мензоле уж не остановиться —По склону всё бежала, как могла, —Вот у ручья, вот переплыть стремитсяЕго скорей. Диана тут реклаТакое слово — и реке велела,Чтоб Мензолу та выпускать не смела. CDXIII Несчастная уж в воду погрузилась,Вдруг чувствует, что ноги не идут —И вот, как то Диане рассудилось,Водою Мензола и стала тут.И навсегда с рекой соединилосьТо имя — и по ней кругом зовутВезде ту реку Мензолой поныне.Я рассказал вам, по какой причине. CDXIV Узрели нимфы, бывшие с Дианой,Как обернулась Мензола водойИ вниз теперь течёт рекой пространной, —С былой любовью к деве молодойВоззвали, плача о сестре названной:«О, что за грех владел твоей судьбой,Что, бедная, несчастная подруга,Бежишь водой, волна с волной, средь луга?» CDXV Диана им в ответ: чтоб не рыдали,Что казнь дана сурово по заслуге;Что сами грех её они видали,Им мальчик плачем выдал грех подруги.Потом велела, чтоб ребёнка взялиИз колкого терновника на луге.Тут нимфы поспешили куст раздвинуть,Взять на руки дитя, оттуда вынуть. CDXVI И нимфы от младенца в восхищенье,Наперерыв прелестного ласкатьИ утешать взялись в одном решенье —Его в горах с собою удержать.Но испросить робели позволенье.Диана же его не медля взятьИ к Синедеккье отнести велелаИ, с ними в путь пойдя, взялась за дело. CDXVII Пришедши к Синедеккье, объяснила,Как этого ребёночка нашла,Где Мензола в кусточке положилаИ грех сокрыть хотела — не смогла.«Она уйти через долину мнила,Да после уж не долго прожила:Её река насильно удержала.Сама водой по нашей воле стала». CDXVIII И слёзы при Дианином вещаньеСтаруха-нимфа с жалостью лила,Вся — к Мензоле несчастной состраданье,Она младенца на руки взялаИ молвила Диане: «О сиянье,О солнце наше! Я одна былаИзвестна о грехе; мне повиниласьИ мне она всецело подчинилась». CDXIX Потом Диане всё порассказала,Как Мензола была осквернена:И где, и как не доброй волей пала,А юношей обманута она.«Богиня, верою клянусь, — вещала, —Ведь я всегда была тебе верна,Когда б не я, она б себя убила.Поверь мне: только я не допустила. CDXX Но раз её ты превратила в воду,Молю, по крайней мере, отпустиСо мною мальчика. Дай мне свободуЕго в долины дальние снестиК живущему там исстари народу,К мужам и жёнам: вспомню я пути.Отдам его, они его полюбятИ лучше нас взрастят и приголубят». CDXXI Диана, услыхав такое слово,Как Мензола осквернена была,В жестокости, раскаяться готоваК любимице, что ей мила была,Но, чтобы все деяния такогоБоялись, недоверья вид взяла,Сказавши Синедеккье, что устроенМладенец будет так, как он достоин. CDXXII И, уходя со всей своею свитой,Младенца Синедеккье отдала.А та, когда уж гостьи именитойНе видно было, прямо с ним пошлаНа холм, с холма — в край, для неё открытый,Где Мензола дитя приобрела:Весь берег тут она отлично знала —В горах недаром долго проживала. CDXXIII Уже она от Мензолы слыхала,Как звался тот, кто деву соблазнил.А после от неё и то узнала,В какую сторону он уходил.Итак, всё это взвесив, полагалаУверенно, что этот мальчик жилВот тут, в долине, где очам явиласьИзбушка, что внизу одна дымилась. CDXXIV Туда спустилась не без утомленья.Вдруг видит Алимену пред собой.И говорит: «Большие приключеньяСвели меня, почтенная, с тобой,И нам необходимы объясненья.Так выслушай, прошу, рассказ ты мойО злом несчастии, что приключилось,Как это существо на свет явилось». CDXXV И тут же всё, как было, рассказала, —Как юноша, что Африко звался,Взял силой нимфу. Точно описала:Что, где, когда — и как, уже нося,Та долго ничего не понимала,Как после чудный мальчик родился,И как потом Диана обратилаЕё в волну, и где всё это было, CDXXVI И как дитя Диана усмотрелаМеж терния, и как оставить ейЕго при нимфах после захотела.Но тут, во время этих всех речей,Младенцу Алимена погляделаВ лицо — и говорит: «Ах, ах, ей-ей,Он вылитый мой Африко!» ХватаетРебёнка на руки и обнимает. CDXXVII И от великой радости рыдает,Любуется на внука; не его, —Нет, Африко живого обнимает,Вновь обретая сына своего,И с нежностью великой лобызает,И говорит: «Сынок мой, до чегоМне тяжко слышать, как погиб несчастныйБесценный твой отец — мой сын прекрасный?» CDXXVIII И старой нимфе изливаться стала,Рассказывать про сына своего, —Как мука долгая его терзалаИ злая смерть постигнула его.Чуть Синедеккья это услыхала,Жаль Африко ей стало до того,Что вместе с ней расплакалась. А вскореПришёл и Джирафоне мыкать горе. CDXXIX Как он услышал, что случилось, тожеОт радости и горя слёзы лилИ любовался, как дитя пригоже, —Казалось, Африко пред ними был —Живой — и прежнего ещё дороже.В ответ на ласки мальчик, тихо мил,Увидя, что к нему старик нагнулся,Ему с любовью кровной улыбнулся. CDXXX Такая радость в них торжествовалаВеликая, что если б сердца ихК двоим влюблённым жалость не смягчала,То в самом деле никогда такихСчастливцев на земле и не бывало.Но, убедясь, что в них друзей своихСыскала, — Синедеккья всё ж проститьсяСпешила, чтобы в горы воротиться. CDXXXI Тут Джирафоне, а вослед за другомИ Алимена также воздаётБлагодаренье всем её услугамНесчётно — уваженье и почёт.Но Синедеккья, ласково супругамОткланявшись, не медля в путь идёт,К своим горам обратно поспешаяИ старикам младенца оставляя. CDXXXII В горах повсюду весть распространиласьНемедленно, узнали все кругом,Как Мензола водою обратилась,И многие печалились о том.Но вскорости Диана удалиласьОтсюда, чтоб вершить в краю другомДела свои, как то обычно было,А прежде нимф беседой укрепила. CDXXXIII Оставшись, нимфы ближних поселенийТу реку стали Мензолою звать.Вернёмся к Джирафоне, к Алимене,Что молоком от стад своих питатьСтарались внука не без затрудненийИ стали Прунео именовать —По тернию, в котором он сыскался, —Как он с тех пор всегда именовался. CDXXXIV И рос он, — так красив, так было тонкоЕго лицо, что если б создалаПрирода кистью этого ребёнка,Стройней бы, краше сделать не могла.И пылкий сделался, ловчее львёнка,И сила в нём безмерная была,И на отца он походил так чудно,Что даже отличить бы было трудно. CDXXXV И дед его оберегать старался,И бабка — будь то ночью или днём.Как Африко, отец его, скончался,Не раз ему поведали о том,Чтоб мальчик навсегда уже боялсяИдти его погибельным путём, —И о судьбе, что мать его терпела.Так восемнадцать лет ему приспело. CDXXXVI Тогда Атлант в Европе появился,В той местности, с народом без числа,Что по Тоскане после расселился, —Подробно те описаны дела.И Аполлон с искусствами дивился,Как местность фьезоланская цвелаПривольнейшей, с холмами и долиной,Во всей Европе, горной и равнинной. CDXXXVII Атлант воздвигнуть здесь распорядилсяГрад Фьезоле, как он его назвал.Народ помалу весь переженилсяНа нимфах, что внизу ещё застал;А кто из них оружием пробился,Тот навсегда те холмы покидал.Так нимф тогда, как на охоте, гнали,А, полонённых, в жёны забирали. CDXXXVIII Всех жителей окрестных той пороюАтлант в свой новый город пригласил,И Джирафоне с первой вестью тоюТуда весьма охотно поспешил,Жену привёл и Прунео с собою,Что был любезен, и красив, и мил,И доблестен, — к Атланту он явился,С почтением синьору поклонился. CDXXXIX Атлант в особенном благоволеньеПриветил старца, обласкал его,Такое молвил доброе реченье,Взяв за руку, как друга своего:«О мудрый старец, коль переселеньеРешил, — послушай слова моего:Когда здесь жить ты заблагорассудишь,Мне нбольшим советником ты будешь. CDXL И поселишься в крепости со мною,А вместе этот сын прекрасный твой».Тут речью отвечал старик такою:«Тебе, Атлант, совет посильный мойВсегда готов, коль волею благоюПрикажешь ты. Но дивно мне: с тобойЕсть мудрые мудрей меня, — ты знаешь,А всё ж меня доверьем облекаешь». — CDXLI «Ты прав, немало опытного люду, —Атлант ответил, — прибыло со мной;Но вижу: здесь ты исстари повсюдуБывал, надёжен опыт местный твой;Что хорошо, что плохо, знать я буду,По всем местам путеводим тобой,И будешь ты многополезен словомНа этой почве нам, пришельцам новым». CDXLII Ответил тот почти что сквозь рыданья:«Увы, Атлант, ты прав глубоко в том,Что древен я. И злые испытаньяСвидетельствуют о житье моём.Тому немного лет, как для страданьяС женою здесь остался я вдвоём,И лишь потом нам отдан внук прекрасный,Его отцом был наш сынок несчастный». CDXLIII Потом ему поведал всё, что былоМеж Африко и Мензолой его,А после — что Диана поразилаМуньоне насмерть, — как и отчегоПогиб несчастный. Слово пояснилоОкрестность поселения всего:О каждой речке рассказал он были,Откуда те прозванья получили. CDXLIV Потом к Атланту он оборотился,Сказав: «На всё, что повелишь, готов».Атлант благодарил, потом дивилсяНа Прунео, — и, полн благих даров,Его душе тот сразу полюбился.И, подозвав его, без дальних слов —«Прими, — он рёк, — мое благоволеньеИ за столом моим неси служенье». CDXLV Так Джирафоне оказался скороСоветником Атланта, не прося,А Прунео удачливо и спороЗа дело службы с толком принялся,Став подлинно утехою для взора.И, сверх того, его природа всяБыла столь пылкой, сильной, что тускнелиСоперники пред ним во всяком деле. CDXLVI В охоте всякой мастер нарочитый,Он лучше всех преследовал зверей;И в прыганье, и в беге знаменитый,На состязаньях был он всех ловчей;Диану бы со всей блестящей свитойОн, лучник, одолел стрельбой своей.Приятной снисходительностью нраваОн был так мил, что не расскажешь, право. CDXLVII Атлант за ум, за жизнь достойных правилЛюбовью возлюбил его такой,Что сенешалом с торжеством поставилНад всем народом и своей землёйИ как правителя его прославил.И вёл народ он с ласкою такой,Что все его душевно полюбили, —За всё воздать умел он в должной силе. CDXLVIII Как двадцать лет ему уж миновалось,Атлант ему невесту сговорил, —Тирония девица называлась,Отец её барон презнатный был,И с ним она пока не расставалась.Атлант ему всю область подарил,Что Мензола с Муньоне омывали, —Его как бы приданым наделяли. CDXLIX Повыше церкви, что теперь в Майано,Себе хоромы Прунео сложил, —Округа открывалась тут пространно, —И дом обзаведением снабдил;И весь тот край, радея постоянно,Из дикости к порядку обратил,От всей души судьбу родного краяС великою любовью устрояя. CDL Тут большей частью жил он, дни за днямиВ довольстве и веселье провождалИ, говорят, гуляя меж ручьями,Отца и мать нередко навещал,С их душами беседовал словамиИ их ответ отчётливый слыхал,И вздохи их печали, и живыеПовествованья про дела былые. CDLI И долго, одолев судьбы уроки,Жил Джирафоне. Но пришла чреда,Исполнились должайшей жизни сроки,И он расстался с миром навсегда,Вручивши Алимене вздох глубокий.Когда сочлись и для неё года,Её в прекрасном месте положилиБлиз Джирафоне, и в одной могиле. CDLII В пространных землях Прунео осталсяС Тиронией. И десять принеслаОна сынов, и всякий красовалсяОбычаем, делами без числа;Когда же каждый браком сочеталсяИ численность их рода возросла, —Во Фьезоле гражданствуя богато,Над всем соседством жили таровато. CDLIII Скончался Прунео, с слезами болиОн всей округой был похоронен.Осталось сыну каждому по доле,Какой один Атлантом взыскан он, —В благоустройстве и на вольной воле.Был каждый в равной мере наделён,И завсегда они все родом целымВладели тем обширнейшим уделом. CDLIV Но Фьезоле узнало разрушенье,И римлянами всё разгромлено;Отхлынуло тут к Риму населенье,И только племя Африко одноВсё собралось в разбитом укрепленье,Что Прунео построено давно.Все, как могли, получше разместились,Построили дома и в них укрылись. CDLV И Фьезоле уже не обновлялось,Когда Флоренцию построил Рим,И населенье знатное осталосьВ плену, не возвратясь к домам своим.Оно по большей части разбредалосьИ расселялось по местам чужим,Как племя завоёванное, жилоИ помощи ни в ком не находило. CDLVI Но понемногу гнев угомонился,С теченьем времени и мир настал.Народ, опять свободный, воротилсяИ римлянам о зле не поминал,И в мощную Флоренцию вселилсяРод Африко, пришёл меж них и стал,Радушно принят в местном населенье,В почёте жить, в любви и уваженье. CDLVII А чтобы не было и подозренья, —Весь род же был когда-то оскорблён, —И чтобы дать живые побужденьяЛюбить страну, где стал любимым он,Расточены все были уверенья,Роднились с ними там со всех сторон,Их как сограждан глубоко любилиИ всячески, как было должно, чтили. CDLVIII Так рос народ, богатство и убранство,Флоренция мужала и росла,Царил покой и быта постоянство.Но, — эта грань из многих книг светла, —Уже туда явилось христианство,Когда орда Тотилы всё смела,До основанья крепости сломила,Жгла, рушила, народы полонила. CDLIX Потом свирепый повелел ТотилаВо Фьезоле всю крепость обновитьИ кликнул клич, чтобы туда, как было,Кто хочет — вновь перебирался жить,Где Фьезоле прикрытие сулило,За коим безопасным можно быть,И клялся вечной потрясать войноюВраждебный мир со всей его страною. CDLX На это, полный гордого презренья,Род Африко вернуться не желал,Но перешёл опять в свои именья,На прежний холм, где древле пребывал,Где каждый уж имел свои строенья, —Воздвигли укрепленья здесь и валЗащиты ради, коль дойдёт до спора,От фьеэоланцев и от их напора. CDLXI И долго это пребыванье длилось.Но добрый Карл Великий поспешилИталии на помощь, обновиласьИ ожила страна, он защитилТо обновленье. И соединилосьПотомство Африко, и собран былСовет родов, что здесь в округе жилиКак беглецы. И тут постановили: CDLXII С посольством в Рим к ногам отца святогоИ короля великого должнаЯвиться весть — отчётливое слово:Их дочь повержена, разорена,Лежит в пыли, нет гражданам покрова,Насильственно покинута она,Жилищ и дел не возвести из прахаИ не избыть от фьезоланцев страха. CDLXIIl Но это всё подробно в должном местеОписано, — я кратко передам.Флоренция пред папой в этой вестиПредстала — сострадательным очам.Великий Карл, с победой в поле чести,Не медля к нашим подошёл местам,Флоренцию воссоздал он из пыли,Она ж потом к его служила силе. CDLXIV И вот с другими вместе возвратилисьПотомки Африко здесь обитатьИ постепенно всюду расселились,Так обо всех мне и не рассказать.Но мужи именитые явилисьИз них повсюду, — их мне не назвать,Как и других, что были вслед за ними,Незнаемы собратьями своими. CDLXV Так пусть и остаётся это дело, —Желанной пристани достигнул я,Куда морями дальними летела,Влюблённостью пылая, мысль моя.Моё перо покою захотело,Свершил я волю, сердца не тая,Одной, кого ослушаться не смею,Кого зову владычицей моею. CDLXVI Итак, труда венчая окончанье,Тому его хочу я принести,Кто дал мне мощь, и вспомоществованье,И слог, и ум — стихи мои вести? —Амуру, — лишь ему я в послушаньеХочу пребыть, как был, в своём пути,Благодарить посильным приношеньем,Но предварить особым извиненьем: CDLXVII Амур-владыка, царственный от века,Кому с его величьем мощных силВсегда послушно сердце человека,Против кого никто не властен был, —Хоть низкому тяжка твоя опека,Покамест и его ты не сломил,Раз пожелав — и тем полней ты властенНад духом, что высокому причастен, — CDLXVIII Ты тот, кто волен, если пожелаешь,Великое к свершению привесть!Ты тот, кто мир иль бой ниспосылаешьСвоим рабам, — венец ли или месть!Ты тот, кто их сердца преображаешь,Чтобы порой навек к отцу вознесть!Ты тот, кто в оправданье, в осужденьеДаруешь мощь или уничиженье! CDLXIX Я — из числа рабов твоих раб верный,И мне сложить поручено тобойПовествованье это, и в безмернойПокорности, как донною однойМне внушено, свершил нелицемерноЯ это дело, вдохновлён тобой,Как разум мой возмог в смиренной части,Мне данной от твоей высокой власти. CDLXX Но я молю, как должно в этом делеИ правильно, мне милость оказать, —Чтоб эту книгу никогда не смелиНевежды те негодные читать,Что и не захотят, как не хотели,Тебя в твоём могуществе познать.Уверен я, что в честь твою писаньеВсегда в них встретит только порицанье. CDLXXI Оставь её воспитанным душою,Кому ты знак на лица положил,И кротким ангельски перед тобою,Где ты в сердцах царишь во славе сил:Для них не будет быль твоя дурною,Но хвал достойным всё, что ты явил.Прими же их, владыка. Пред тобою,О нежный, дай мне вечно быть слугою. — CDLXXII «Добро пожаловать, слуга послушный,Приверженнейший изо всех людей,Ты, что вложил весь пыл свой прямодушныйВ свершенье этой книжечки моей.В ней то, чего желал я; и радушноЕё я принимаю; место ейДаю среди других повествований,Среди моих великих всех деяний. CDLXXIII И слышал я, и дам я совершеньеВсему, чего ты у меня просил.Уберегу я книгу от прочтеньяТого, кто никогда мне не служил;Я не боюсь: их суете — презренье,Им не умалить мне присущих сил;Но имя пусть моё в молчанье строгомБлюдут они. Ты ж оставайся с богом».