Стихи Бенедикта Лившица

О легкие розы, кто к намБросает вас в сон дневной?— Октябрь прислонился к окнамШирокой серой спиной… –Мы знаем: вы ниоткуда!Мы знаем: вы от Христа!– Крылатые розы чудаГорят, как его уста…Уста неземные, к ним быПрильнуть, Любимый Жених!..— И вот расцветают нимбы,И Он — меж невест своих…О сестры, сегодня каждойДано потерять Христа!— И каждая с грешной жаждойЦелует его в уста.

Я знаю: в мировом провале,Где управляет устный меч,Мои стихи существовалиНе как моя — как Божья речь.Теперь они в земных наречьяхЗаточены, и силюсь яВоспоминанием извлечь ихИз бездны инобытия.Пою с травой и с ветром вою,Одним желанием греша:Найти хоть звук. где с мировоюДушой слита моя душа.

Чего хотел он, отрок безбородый,Среди фракийских возлагая горНа чресла необузданной природыТяжелый пояс девяти сестер?Преображенья в лире! УрожаяПолуокеанического дна —Чтоб, новый небосвод сооружая,Спустилась долу вечная весна?Но—предопределенною орбитойТы двуединый совершаешь ход,И голова над лирою разбитойПлывет по воле сумасшедших вод.Так в чем же, наконец, живет простая,Неразложимая твоя душа,То Парфеноном полым прорастая,То изнывая в жерди камыша?И где же сердцевина небосвода.Когда, фракийским ужасом полна,Захлестывает пояс хороводаТвоей свободы дикая волна?И все-таки — и все-таки, немеяВ последний час, зову тебя: Психе!И все-таки системы ПтоломеяНе признаю ни в жизни, ни в стихе!..

Уже непонятны становятся мне голосаМоих современников. Крови все глуше ударыПод толщею слова. Чуть-чуть накренить небеса —И ты переплещешься в рокот гавайской гитары.Ты сумеречной изойдешь воркотней голубейИ доже ко мне постучишься угодливой сводней,Но я ничего, ничего не узнаю в тебе.Что было недавно и громом и славой господней.И, выпав из времени, заживо окостеневНад полем чужим, где не мне суждено потрудиться,Ты пугалом птичьим раскроешь свой высохший зев.Последняя памяти тяжеловесной зарница…Чуть-чуть накренить эти близкие к нам небеса,И целого мира сейчас обнажатся устои.Но как заглушу я чудовищных звезд голосаИ воем гитары заполню пространство пустое?Нет, музыки сфер мы не в силах ничем побороть,И, рокоту голубя даже внимать не умея,Я тяжбу с тобою за истины черствый ломотьОпять уношу в запредельные странствия. Гея.

Так вот куда, размыв хребтыПрамузыки материковой.О дилювическое слово,Меня приподымаешь ты!—В безмолвие, где ты самоУже не существуешь боле,И мне богоподобной волиПредопределено ярмо.О, Господи, подай хоть знакТвоей отеческой досады,Что в лирных небесах не такУселся звук широкозадый,Что слишком много в нем росыИ тяжести земного мая.Чтоб, зодиака не ломая.Возлечь на звездные весы,—И это будет неспроста,Но по любви твоей небесной,Когда рукой в перчатке теснойМне муза заградит уста.

Раскрыт дымящийся кратер,И слух томится — наготове —И ловит песенный размерПереливающейся крови,—И рифма, перегруженаВсей полнотою мирозданья,Как рубенсовская жена,Лежит в истоме ожиданья…К чему ж—предродовая дрожьИ длительная летаргия?О, почему уста тугиеТы все еще не раскуешь?Иль, выше наших пониманий,Ты отдаешь любовь своюТому, что кроется в туманеДа в смертном схвачено бою?

Покуда там готовятся для насОдежды тяжкие энциклопедий,Бежим, мой Друг, бежим сейчас, сейчас,Вслед обезглавленной Победе!Куда не спрашивай: не все ль равно?Все злаки золоты, все овцы тучны.На площадях кипящее виноИ голос лиры — неразлучны.О милая, как дивно по волнамТвоим нестись за облачную овидьИ эту жизнь, дарованную нам.И проклинать, и славословить!Все истина—о чем ни запоем,Когда, гортанное расторгнув пламя,Мы захлебнемся в голосе твоем,Уже клокочущем громами.Куда ни глянь—курчавый произволВодоворотов, и в окно ковчегаВетхозаветным голубем глаголОпять врывается с разбега.Масличное дыхание чумыИ паводью воркующая слава,—Бежим, мой друг, покуда живы мы,Смертельных радуг водостава!Бежим, бежим! Уже не в первый разБезглавая уводит нас победаНазад, в самофракийский хризопразРазвоплотившегося бреда.Все — только звук: пенорожденный брег,Жена, любовь, судьба родного края,И мы, устами истомленных рекПлывущие, перебирая.

Он мне сказал: «В начале было Слово…»И только я посмел помыслить; «чье?»,Как устный меч отсек от мировогоСознания — сознание мое.И вот — земля, в ее зеленоватом,Как издали казалось мне, дыму,Откуда я на тех, кто был мне братом,Невидящих очей не подыму.Как мне дано, живу, пою по слуху,Но и забывши прежнюю звезду,К Отцу, и Сыну, и Святому ДухуЯ вне земного времени иду.

Ни у Гомера, ни у ГесиодаЯ не горю на медленном огне,И. лжесвидетельствуя обо мне,Фракийствует фракийская природа.Во всей вселенной истина одна,И на земле ее раскрыли музы,Чтоб на тебя орфические узыЯ возложил еще во время сна.До первых звуков утреннего хора.Пока ты не очнулась во плоти,О милая, я должен был уйтиИз твоего земного кругозора.Но я с тобой, невидимый тебе,Моя Эллада, дочь моя родная,—Когда, меня с трудом припоминая,Ты рвешься вверх в дорическом столбе!

Ни в сумеречном свете рая,Где то, что ныне стало «я»,Дремало, еле лобораяСоблазны полубытия;Ни в нежном долге левирата,Где, родолюбец-ибраим,Я обладал вдовою брата,Кровосмесительствуя с ним;Ни там, где, незнаком с Гименом,Подъяв вакхический бокал,Я легкомысленным изменамБез счета сердце предавал,—-На мусикийском небоскате,Еще не взысканный судьбой,Не ведал я ни благодати,Ни муки быть самим собой.Но вот—завесы роковыеРазорвались, и — сон во снеИ пламя в пламени — впервыеБогоявилась муза мне.И в том. что духу предлежалоКак новый образ бытия,—Люциферического жалаСмертельный яд воспринял я.Но если, Господи, недаромСреди осенних позолотЕго особенным загаромТы отмечаешь каждый плод,Не осуди моей гордыниИ дай мне в хоре мировомЗвучать, как я звучал доныне,Отличным ото всех стихом.

Нет, ты не младшая сестраДвух русских муз первосвященных,Сошедшая на брег ДнепраДля песен боговдохновенных,—И вас не три, как думал я,Пока, исполнена земного,В потоке музыки и словаНе вознеслась душа моя,—Но, дольней далека обузыИ в солнце звука облачась,Ты триединой русской музыЯвляешь третью ипостась.

Нет, не в одних провалах ясной верыЛюблю земли зеленое руно,Но к зрелищу бесстрастной планисферыЕе судеб я охладел давно.Сегменты. Хорды. Угол. Современность.Враги воркуют. Ноги на скамье.Не Марксова ль прибавочная ценностьПростерлась, как madame de Рекамье.

Не обо мне ЕкклезиастИ озаренные пророкиВам поклялись, — и не обдаст,Когда окончатся все сроки,Меня ни хлад небытия,Ни мрак небесныя пустыни:Пред Господом предстану яТаким, как жил, каков я ныне.Расторгнув круг семи планет,Куда от века был я вброшен,Не о делах моих, о нет,Я буду в оный час допрошен.Но в совершенной тишинеПервоначального эфира,В прамусикийском слиты сне,Мимо пройдут все лиры мира.И если я свой дольний стихВсегда слагал во славу Божью,Не опорочив уст моихЛюциферическою ложью,—На страшном для меня суде,Приближен к лирному Синаю,В богоявленной чередеЯ пиру милую узнаю.Но если в мире я нашелИ пел лишь хаос разделенья,Одни разрозненные звеньяДа праздных радуг произвол,—К немотствующему тумануВотще я слухом стану льнутьИ, отрешен от лиры, кануВ прамусикийский Млечный Путь.

Насущный хлеб и сух и горек,Но трижды сух и горек хлеб,Надломленный тобой, историк,На конченном пиру судеб.Как редко торжествует памятьЗа кругозором наших дней,Как трудно нам переупрямитьУпорствующий быт камней!Безумное единоборство —И здесь, на берегах Днепра:Во имя мертвой Евы торс твой,Адам, лишается ребра.Не признавая ФундуклеяИ бибиковских тополей,Таит софийская лилеяНебесной мудрости елей.Растреллием под архитравыВзметен, застрял на остриеОсколок всероссийской славы —Елизаветинское Е.Но там, где никнет ювелираИ каменщика скудный бред,Взгляни — в орлином клюве лираВосхищена, как Ганимед.Скользи за мною — над заторомДомов, соборов, тополей —В зодиакальный круг, в которомНеистовствовал Водолей.Чу! Древне-женственной дигамме,Ты слышишь, вторит вздох спмца:Чу! Не хрустит ли под ногамиСкорлупа Ледина яйца?Ты видишь: мабель и дилговийДоступны, как разлив Днепра,Пока звенит в орлином клювеЛировозникшее вчера.Оно — твое! И в кубке Гебы,На дне ли скифского ковша —Одна и та же вечность, где быЕе ни обрела душа.

Мне ль не знать, что слово бродитТем, чего назвать нельзя,И вовнутрь вещей уводитСмертоносная стезя?Что в таинственное лоноПроникать нельзя стиху,Если небо ВавилонаЕсть не только наверху?Но, очаровать не смеяЯвной прелестью ланит.Ты зовешь меня, алмея.В мой возлюбленный гранит.И мой дух, нарушив клятву,В сумрак входит роковой,В соблазнительную сатву,В мертвый город над Невой.И лечу—отныне камень,Позабывший о праще,Отдаю последний пламеньТайной сущности вещей.

Когда, о Боже, дом Тебе построю,Я сердце соразмерить не смогуС географическою широтою,И севером я не пренебрегу.Ведь ничего действительнее чудаВ обычной жизни не было и нет:Кто может верно предсказать, откудаЗаймется небо и придет рассвет?И разве станет всех людских усилий,Чтоб Царствия небесного один —Один лишь луч, сквозь зейденбергской пыли,На оловянный низошел кувшин?Кто хлебопашествует и кто удитИ кто, на лиру возложив персты,Поет о том, что времени не будет,—Почем нам знать, откуда идешь Ты?Во всех садах плоды играют соком.Ко всем Тебе прямы Твои стези:Где ни пройдешь. Ты всё пройдешь востоком —О, только сердце славою пронзи!

Когда у вас дыханья не хватает,Земных ветров кузнечные меха,И даже магистерий в тиглях тает,Не превращаясь в золото стиха,Я не хочу добычи беззаконной:Пусть лира задыхается в дыму—Над умирающею ПерсефонойЯ покрывала не приподыму.Что плакальщиц заломленные рукиПред этой бездною глухонемой:Земной ли голос плачет о разлуке,Айдесский ли ответствует на мой?Повремени, повремени, о лира.Не торопись судить, не суесловь:Мерило слова и мерило мира—Играющая временем любовь.И в тишине, где нас никто не слышит,Где пеньем сфер мы сражены в упор,Не нашу ль жизнь, как легкий пар, колышет.Карбункулом пылая, атанор?

Когда на мураве, с собою рядомТы музу задремавшую найдешь,Ни словом, ни нетерпеливым взглядомЕе видений сонных не тревожь-Не прерывай божественной дремоты:Застыло солнце, и родник не бьет,И только мерно заполняет сотыБлагоуханный и прозрачный мед.О, никаких не должно соответствийТебе искать в созвучиях—пока:Всё за тебя и вовремя, как в детстве.Заботливая сделает рука.Недолго ждать: незримые зефирыЕще резвятся с музой в полусне,Но золотое средоточье лирыУже обозначается вполне —Там, высоко, в сужающемся круге,Где бытие твое заключено,И под рукой очнувшейся подругиСейчас прольется лирное вино.

Как только я под ГеликономЗаслышу звук шагов твоихИ по незыблемым законамК устам уже восходит стих,Я не о том скорблю, о муза,Что глас мой слаб. и не о том,Что приторная есть обузаВ спокойном дружестве твоем,Что обаятельного прахаНа легких крыльях блекнет цвет,Что в зрелом слове нет размахаИ неожиданности нет.Но изрыгающего водуСлепого льва я помню видИ тяготенья к небосводуНапрасные кариатид,Затем что в круг высокой волиИ мы с тобой заточены,И петь и бодрствовать, доколеНам это ведено, должны.

Как душно на рассвете века!Как набухает грудь у муз!Как страшно в голос человекаОблечь столетья мертвый груз!И ты молчишь и медлишь, время,Лениво кормишь лебедейИ падишахствуешь в гаремеС младой затворницей своей.Ты все еще в кагульских громахИ в сумраке масонских лож.И ей внушаешь первый промахИ детских вдохновений дрожь.Ну, что ж! Быть может, в мире целомИ впрямь вся жизнь возмущенаИ будет ей водоразделомОтечественная война;Быть может, там, за аркой стройной,И в самом деле пышет зной,Когда мелькает в чаще хвойнойСтан лицедейки крепостной.Но как изжить начало века?Как негритянской крови грузВ поющий голос человекаВложить в ответ на оклик муз?И он в беспамятстве дерзаетНа все, на тяги дикий крик,И клювом лебедя терзаетГиперборейский Леды лик.

И, медленно ослабив привязь,Томясь в береговой тишиИ ветру боле не противясь,Уже зовет корабль души,Его попутное наитьеТоропит жданный час отплытья,И. страстью окрылен и пьян,В ся стремится океан.Предощущениями негиНеизъяснимо вдохновлен,Забыв едва избытый плен,О новом не ревнуя бреге,Летит — и кто же посягнетНа дерзостный его полет?

И вот умолк повествователь жалкий.Прародины последняя зоря,Не догорев, погасла в орихалке…Беспамятство. Саргасские моря.Летейский сон. Летейская свобода.Над памятью проносятся суда.Да в простодушном счете мореходаДвух-трех узлов не хватит иногда.Да вот еще… Когда, смежая очи,Я Саломее говорю: пляши! —В морях веков, в морях единой ночиТы оживаешь, водоросль души.О танцовщица! Древняя русалка,Опознаю сквозь обморок стихаВ твоих запястьях отблеск орихалкаИ в имени — все три подводных «а».А по утрам, когда уже тритонаСкрываются под влагой плавники.Мне в рукописи прерванной ПлатонаНедостает всего одной строки.

Еще не кончен путь печальный,А сердце, снова налегке,Откалывает пляс охальныйВ обросшем мясом костяке.Ну что ж. стремись навстречу буриДа здравствует распад, разброд!Отдай телурию телурийИ водороду — водород.А я, от века неделимыйИ ровный самому себе,Я изменю лишь облик зримый,Не изменив своей судьбе.И там, за гранью ночи явной —Ехсеlsior! Ехсеlsior! —Который раз в неравноправныйВступлю я с жизнью договор.

Есть в пробужденье вечная обида:Оно изгнание, а не исходИз сновидения, где АтлантидаВне времени явилась нам из вод.Насельники исчезнувшего брегаИ с явным брегом явно не в ладу.Зачем должны мы, идя внутрь ковчега,Менять сердцебиенье на ходу?И петь! И петь! Иль, в самом деле,Поющей плотью станет этот крик—И выплывет из океана словаМетафоры ожившей материк?

Да будет так. В залитых солнцем странахТы победил фригийца. Кифаред.Но злейшая из всех твоих побед —Неверная. О Марсиевых ранахНельзя забыть. Его кровавый следПрошел века. Встают, встают в туманахего сыны. Ты слышишь в их пэанахФригийский звон, неумерщвленный бред?Еще далек полет холодных ламий,И высь — твоя. Но меркнет, меркнет пламя,И над землей, закованною в лед,В твой смертный час, осуществляя чей-тоНочной закон, зловеще запоетОтверженная Марсиева флейта.