Стихи Александра Измайлова

Сад Таврический прекрасный,Как люблю в тебе я быть,Хоть тоски моей ужаснойИ не можешь истребить. Только лишь одной природыТы имеешь красоты,Просто всё в тебе: и воды,И деревья, и цветы. Просто всё в тебе и мило.Для меня ты лучший сад.Как приятно и унылоТвой, лиясь, шумит каскад! Ах! на травке на зеленойКак люблю я здесь сидеть,Дух имея утомленный,На струи в слезах глядеть. Ах! как временем вечернимХорошо в тебе ГулятьПо тропинкам искривленнымИ о милом помышлять. Как в тебе я ни бываюИ как много ни хожу,Только им лишь мысль питаю,Но его не нахожу. Он меня не повстречаетНикогда в аллеях сих,Вздохов он не примечаетИ не видит слез моих. Сад Таврический прекрасный,Нету мне в тебе утех,Но зато в тебе несчастнойМожно плакать без помех.

Где холодно, цветы все худо там растут.Лишь выходишь, они показываться станут,То солнечные им лучи потребны тут,Но вместо солнца дождь, снег, град — они и вянут. Канада есть сия холодная страна,Цветы — писатели, а солнце — одобренье;И наша нация, к несчастью, есть одна,Где авторы в таком находятся презренье. Утешьтесь, бедные! и прочие наукиВсе одобряются не более у нас;Возьмите, юноши, не книги, карты в руки,Вертитесь, кланяйтесь — чины, места ждут вас.Бостоном, танцами составить счастье можно,А с просвещением в леса сокрыться должно.

Однажды — кто б поверить мог? —К Царю в его чертогВошла вдруг Истина нагая!Царь в гневе закричал: «Бесстыдница какая!Как смела ты войти и кто ты такова?»— «Я Истина». — «Зачем?» — «Сказать лишьслова два:Льстецы престол твой окружают;Народ вельможи угнетают,Ты нарушаешь сам нередко свой закон…»— «Вон, дерзкая! вон! вон!Гей! стражи, гей, войдите,Возьмите, отведитеЕе в смирительный иль в сумасшедший дом».Хорош был Истине прием!Вздохнула бедная и вмиг из глаз пропала.Охота после ей припалаИдти опять к Царю; подумала, пошла,Но уж не голая, как прежде, —В блестящей дорогой одежде,Которую на час у Вымысла взяла.Смягчивши грубый тон, к Царю она с почтеньемПриближилась и с ним вступила в разговор.Царь выслушал ее с великим снисхожденьем;Переменился скоро двор:Временщики упали,Пришел на знатных черный год,Вельможи новые не спали,Царь славу приобрел, и счастлив стал народ.

Что слышу? Пнин уже во гробе!Уста его навек умолкли,Которы мудростью пленяли!Навеки Сердце охладело,Которое добром дышало!Навек рука оцепенела,Котора истину писала!Навеки мы его лишились! О смерть! исчадье ада злое!Зачем, зачем его сразила?Он был еще в цветущих летах!А часто изверги ужасны,Которы землю оскверняют,Которы кровь пьют беззащитных,Живут до старости глубокой!Зачем не их, его сразила? Как древо юное весноюВ саду при солнце зеленеетИ, будучи покрыто цветом,Плоды обильны обещает,Плоды, которые бываютНа нем всегда год года лучше, —Все им любуются и перстомЕго друг другу указуют…Но мрак спускается на землю —Валится цвет и лист зеленый…Вотще садовник истощаетСвое искусство попеченья:Прекрасно древо сохнет, сохнет,И глядь… совсем уже засохло, —Так точно Пнин погиб несчастный! Сего ль, друзья, мы ожидали?..Почтим же прах его слезами,Цветами гроб его украсимИ памятник ему воздвигнемНад хладною его могилой,Хотя он памятник поставилЕще давно себе и вечный —В сердцах у нас, в своих твореньях.О Пнин! друг милый и почтенный!Мир праху твоему навеки!Твое век имя будет славноИ память вечно драгоценнаДля нас и для потомков наших! Когда писать что должен будуДля пользы я моих сограждан,Тогда, о Пнин, мой друг любезный!Приду я на твою могилуИ, тень твою воображая,Твоим исполнясь вдохновеньем,Писать тут лучше, лучше стану.Когда же мне судьба сулилаЕще прожить на свете долгоИ небо мне сынов дарует,То им доставлю воспитаньеПо правилам, изображеннымВ твоем полезнейшем журнале.Тебя в пример им ставить будуИ приведу на то их место,Где прах теперь твой почивает.Слезами мы его окропим,И с благодарностию будемПроизносить твое мы имя,Пока с тобой не съединимся.

Я хочу, чтоб смерть засталаС трубкою меня в руках;Чтоб в то время предо мноюПунш на столике стоял;Чтоб Милена на коленяхУ меня тогда была.«О всемощная богиня! —Так бы смерти я сказал. —Погоди-ка ты немножко,Дай стакан мне мой допить,Дай проститься мне с Миленой,Буду я готов сей час;Между тем мою ты трубку,Если хочешь, покури».Тут бы мигом пунш я допил,Тут бы уж в последний разМилую мою Милену…К сердцу крепко я прижалИ в минуту восхищеньяЗакричал бы так на смерть:«Что ж ты, глупая, зеваешь,Ну! рази теперь скорей».

Великий это Аруэт,Историк, филосф, поэт.Его глупцы критиковали,Его монахи проклинали,Его монархи почитали,Которых почитал весь свет,Его несчастные любили, прославляли.Мир праху твоему, великий Аруэт.

Мать Приятную тебе скажу я, друг мой, весть. Дочь Скажите, маменька. Мать Жених тебе уж есть:Отец поговорить об нем велел с тобою. Дочь Вы видели его? Хорош ли он собою? Мать Вчера у князя мы играли с ним в бостон,И нам понравился обоим очень он:Умен, достаточен и знатного же рода… Дочь А сколько лет ему? Мать Да… шестьдесят два года. Дочь Неужто вы меня хотите погубить?Могу ли, маменька, я старика любить? Мать А почему ж не так? Он женится по страсти;Имение его в твоей всё будет власти:Сто тысяч с деревень дохода одного… Дочь Извольте, маменька, иду я за него.

О ужас! О досада!Гомера перевел безграмотный Глупон!От лошади погиб несчастный Илион,А от осла погибла «Илиада».

«Я видел вас вчера в трагедии моей.Вам нравится она?» — «Нимало».— «А что ж вы плакали?» — «Сказать ли? Жаль мне стало,Что дал за креслы пять рублей».

«Не знаю, как отмстить мне моему злодею,Зоилу-демону?» — «Изволь, от всей душиПодам тебе совет: под притчею своеюЕго ты имя напиши».

«Ветрана по уши в тебя, брат, влюблена;Женись-ка ты на ней: богата ведь она,Пять сот душ…» — «Разве я взбесился?»— «А что? Небось стара? Ей, правда, пятьдесят…»— «Напротив, молода: когда бы шестьдесятЕй было, право бы, женился».

Султанка старый занемог,Султанка слег в постелю;Лежит он день, лежит неделю,Никто из медиков Султанке не помог,Час от часу лишь только хуже:Все ребра у него наруже,Как в лихорадке он дрожитИ уж едва-едва визжит.В конуре, у одра больного,Соколка, внук его, стоял,Не мог он вымолвить от жалости ни словаИ с нежностью его лизал.Султанка на него взглянул и так сказал:«Ну, видно, мой конец приходит:Нельзя ни встать, ни сесть;Душа из тела вон выходит…А перед смертью как хотелось бы поесть!Послушай, милый внук, что я тебе открою:Две кости спрятал я, как был еще здоров;Умру, ведь не возьму с собою.Они вот там лежат, у дров;Поди же, принеси их обеИ старика утешь,Который скоро будет в гробе…Да только сам, смотри, дорогою не ешь».Как из лука стрела,Соколка мой пустился,В минуту воротилсяИ кости в целости принес.Султанка тронут был до слез.Ну, нюхать кости он, глодать уже не может;Понюхал и промолвил так:«Когда умру, пускай мой внучек это сгложет…Однако же теперь не тронь ты их никак.Кто знает? Может быть, опять здоров я буду;Коль веку Бог продлит, тебя не позабуду:Вот эту кость отдам тебе,Большую же возьму себе.Постой, что мне на ум приходит:Есть славный у меня еще кусок один;Я спрятал там его, куда никто не ходит.Сказать ли? Нет, боюсь: ты съешь, собачий сын!Ох, жаль!..» — и с словом сим Султанка умирает. На что сокровища скупой весь век сбирает?Ни для себя, ни для других!Несносна жизнь и смерть скупых.

О чудо естества! о страх!Гора, гора в родах!Стонает, силится и огнь и пламя мещет!Кипит пучина вод, дрожит столетний лес!Вселенна целая от ужаса трепещет!Ужель не видишь ты со высоты небес,Всесильный Юпитер! что делается с нами?Ах! что сия гора на свет произведет?Чудовищ, каковы Титаны были сами?И, может быть,Олимп с землею пропадет?Зло должно истреблять, едва лишь происходит,Возьми скорей перун, моление услышь!..Но вот расселась уж — и се из ней исходит…Всесильны небеса! Ахти! Да это мышь.

Волк костью как-то подавился.Не мудрено: всегда есть торопился;Кость стала в горле у него.Прожора захрипел, стеснилось в нем дыханье,Ну, словом, смерть пришла его,И он хотел в грехах принесть уж покаянье.По счастию, Журавль тут мимо проходил.Страдалец перед ним пасть жалобно разинул;Журавль в нее свой нос предлинный опустилИ кость удачно вынул.Волк вспрыгнул с радости, избавясь от беды.«А что ж мне за труды?» —Спросил носатый врач. «Ах ты неблагодарный! —Волк с сердцем отвечал. — Да как просить ты смел?Смотри какой нахальный!Благодари за то, что нос остался цел».

В лесу Соловушко зарей вечерней пел,А Филин на сосне нахмуряся сиделИ укал что в нем было мочи,Как часовой средь ночн.«Пожалуй, дядюшка, голубчик, перестань,-Сказал Чиж Филину, — ты Соловью мешаешь».— «Молчи, дурак, молчи, ты ничего не знаешь.Что Соловей твой? Дрянь!Ну так ли в старину певали?И так ли молодцы из нас теперь поют?»— «Да кто же? Соловья мы лучше не слыхали,Ему здесь первенство все птицы отдают».— «Неправда! Он поет негодно, вяло, грубо,А хвалит кто его, несет тот сущий бред.Вот Ворон, мой сосед,Когда закаркает, то, право, сердцу любо!Изряден также черный Грач:Хоть мал, а свил гнездо под крышкой храма славы!Кукушкин на кладбище плачНам тоже делает забавы.Но Сыч! Вот из певцов певец!Его брать должно в образец:Кричит без умолку, прекрасно!Скажу пред всеми беспристрастно,Что нет здесь равного Сычу…Зато я сам его учу!»

Шли два прохожие по берегу морскомуИ видят — устрица большая на пескеЛежит от них невдалеке.«Смотри, вон устрица!» — сказал один другому,А тот нагнулся уж и руку протянул.Товарищ тут его толкнулИ говорит: «Пожалуй, не трудися,Я подыму и сам, ведь устрица моя».— «Да, как бы не твоя!»— «Я указал тебе…» — «Что ты? Перекрестися!»— «Конечно, первый я увидел…» — «Вот те раз!И у меня остер, брат, глаз».— «Пусть видел ты, а я так даже слышал носом».Еще у них продлился б спор,Когда б не подоспел судья к ним Миротвор.Он начал с важностью по форме суд допросом,Взял устрицу, открыл —И проглотил.«Ну, слушайте, — сказал, — теперь определенье:По раковине вам дается во владенье;Ступайте с миром по домам».Все тяжбы выгодны лишь стряпчим да судьям!

«Позволь сказать тебе, сестрица: ты чудна, —Так Горлица одна Малиновке-певице говорила,-Ты никого еще в лесу не полюбила.Что ты монахиней живешьИ только от утра до вечера поешь?Хоть петь и весело, а, право, веселееВесною жить сам-друг.Ах, поцелуй один всех песен мне милее!Послушайся меня, мой друг:Жить надобно для наслажденья;Возьми любовника». — «Спасибо за совет, —Сказала скромно ей Малиновка в ответ.-Мне скучно быть без упражненья,Я быть свободною хочуИ счастлива сама собою».— «Прощай же, Бог с тобою!Пой на просторе ты, я к Голубку лечу».При сих словах они рассталисьИ долго, долго не встречались;Но наконец, лет через пять,Увиделись опять.Кокетка Горлица уж очень устарела,Потух в глазах огонь, чуть ноги волокла.Малиновка с трудом узнать ее могла.«А, здравствуй, милая! Что так ты похудела? —Спросила у нее она.-С дружком ты здесь или одна?»— «Одна, — ейГорлица со вздохом отвечала.-Ты видишь, какова я стала!Кому теперь меня любить?Мне платят за любовь лишь смехом да презреньем.Куда несносно старой быть».— «А мне так песни утешеньемНа старости моей», —Малиновка сказала ей.«Неужли и теперь ты петь не перестала?»— «Я спала с голоса давно,Но слуха я не потеряла;Так слушаю других, а это всё равно». О, как полезны нам искусства и науки!Счастлив, кто в юности к занятиям привык:И в самой старости не чувствует он скуки.Пусть, сил лишась, старикНе может более с успехом сам трудиться,Но дарованием чужим он веселится.

Бедняк, которому наскучило поститьсяИ нужду крайнюю всегда во всем терпеть,Задумал удавиться.От голода еще ведь хуже умереть!Избушку ветхую, пустуюДля места казни он поблизости избралИ, петлю укрепив вокруг гвоздя глухую,Вколачивать лишь в стену стал,Как вдруг из потолка, карниза и панелиЧервонцы на пол полетели.И молоток из рук к червонцам полетел!Бедняк вздрогнул, остолбенел,Протер глаза, перекрестилсяИ деньги подбирать пустился.Он второпях уж не считал,А просто так, без счета,В карманы, в сапоги, за пазуху наклал.Пропала у него давиться тут охота,И с деньгами бедняжка мойБез памяти бежал домой.Лишь он отсюда удалился,Хозяин золота явился.Он всякий день свою казну ревизовал;Увидя ж в кладовой большое разрушеньеИ всех своих родных червонцев похищенье,Всплеснул руками и упал,-Лежал минуты две, не говоря ни слова;Потом как бешеный вскочилИ петлею себя с досады удавил,А петля, к счастию, была уже готова.И это выгода большая для скупого,Что он веревки не купил! Вот так-то иногда не знаешь,Где что найдешь, где потеряешь;Но впрочем, верно то: скупой как ни живетСпокойно не умрет.

Шли два Осла дорогою однойИ рассуждали меж собойО политических и о других предметах(Они уж оба были в летах).«Что, братец? — говорит один. —Как может мнимый наш, бесхвостый господин —Ну, знаешь, человек — ругаться так над нами?В насмешку он зовет ослами —Кого же? — самых уж безмозглых дураков!А, право, у людей не много есть голов,Какие у ослов!»— «И ведомо! Да вот, без лести,Каков ты, например, у них такого нет.Гордился бы тобой Парламент иль Совет». —«Помилуй, много чести!»— «Нет, нет, что чувствую, то я и говорю.Конечно, от тебя не скрою,И я иного члена стою;Но что же я перед тобою?Советовал бы я Льву, нашему царю,Чтоб воспитать тебе наследника дал трона:Ты, без пристрастия, умнее Фекелона.Не поленись, любезный брат,О воспитании нам сочинить трактат».— «То правда, я имею знанья,Пригодные для воспитанья,Но не имею остротыИ красноречия, как ты».— «Э! шутишь! А твое похвальное-то словоОслицам!.. Лучше бы я сам не написал!»— «Другое у меня еще теперь готово;Изволь, прочту тебе». О, чорт бы их побрал!Друг дружку до того хвалили,Что после и у всех ослов в почтеньи были. Нет легче ничего, как нравиться глупцам:Хвали их, и они равно тебя похвалят,Притом и в нужде не оставят.Где много дураков, житье там подлецам.

Стояла лестница однажды у стены.Хотя ступени все между собой равны,Но верхняя ступень пред нижними гордилась.Шел мимо человек, на лестницу взглянул,Схватил ее, перевернул —И верхняя ступень внизу уж очутилась.Так человек иной на вышине стоит,Гордится — и глядишь: как раз наниз слетит.Возьмем в пример Наполеона:Как сатана с небес, так он слетел со трона.

Не знаю точно кто, а проповедник славный,Платон, Леванда ли иль кто-то, с ними равный,Однажды в пост великий говорилО милостыне поученьеИ слушателей всех привел во умиленье.Кащей у кафедры стоял и слезы лил.Знакомый у него спросил:«Да что за удивленье?Ты плачешь, кажется?» — «Как слез не проливать!Я эту проповедь вовек не позабуду».— «Что ж, станешь ли убогим подавать?»— «Нет, милостыню сам просить теперь я буду».

Бездушин прежде пил, играл,И женщин и мужчин, как дьявол, соблазнял;Ни чести, ни родства, ни Бога он не знал;Но вдруг потом переменился:Ходить прилежно в церковь сталИ в землю всё молился,А дома Библию да Штиллинга читал.Вот этим сатана ужасно огорчился,И говорит ему он так: «Помилуй! ты ведь не дурак,Не стыдно ли тебе с твоим умом молиться?Поверь мне, в святости нималой пользы нет.То ль дело веселиться!Прими мой дружеский совет:В объятия мои скорее возвратисяНу полно, братец, не сердися;Увидишь, буду как вперед служить тебе».Бездушин улыбнулсяИ сам сказал в себе:«Пусть думает его, что я ума рехнулся.Поддел я славно сатану!А уж людей теперь, конечно, обману».

Пьянюшкин, отставной квартальный,Советник титулярный,Исправно насандалив нос,В худой шинелишке, зимой, в большой мороз,По улице шел утром и шатался.Навстречу кум ему, майор Петров, попался.«Мое почтение!» — «А, здравствуй, ЕмельянАрхипович! да ты, брат, видно,Уже позавтракал! Ну как тебе не стыдно?Еще обедень нет, а ты как стелька пьян!»— «Ах! виноват, мой благодетель!Ведь с горя, мой отец!» — «Так с горя-то и пить?»— «Да как же быть!Вот Бог вам, Алексей Иванович, свидетель:Есть нечего, все дети босиком,Жену оставил я с одним лишь пятаком.Где взять? Давно уже без места я, несчастный!Сгубил меня разбойник пристав частный!Я до отставки не пивал:Спросите, скажет весь квартал.Теперь же с горя как напьюся,То будто бы развеселюся».— «Не пей, так я тебе охотно помогу».— «В рот не возьму, ей Богу, не солгу;Господь порукою!..» — «Ну, полно, не божися,Вот крестникам снеси полсотенки рублей».— «Отец!.. дай ручку!..» — «Ну, поди домой, проспися,Да чур, смотри, вперед не пей».Летит Пьянюшкин наш, отколь взялися ноги,И чуть-чуть не упал раз пять среди дороги;Летит… домой? — О нет! — Неужели в кабак?Да, как бы вам не так!В трактир, а не в кабак зашел, чтобы променаС бумажки беленькой напрасно не платить,Спросил ветчинки там и хрена,Немножко так перехватить,Да рюмку водочки, потом бутылку пива,А после пуншику стакан,Другой… и наконец — о диво! —Пьянюшкин напился уже мертвецки пьян.К несчастию, еще в трактире он подрался,А с кем? за что? — и сам того не знал;На лестнице споткнулся и упалИ весь, как чорт, в грязи, в крови перемарался.Вот вечером его по улице ведутДва воина осанки важной,С секирами, в броне сермяжной.Толпа кругом. И кум, где ни возьмися, тут.Увидел, изумился,Пожал плечами и спросил:«Что, верно, с горя ты, бедняк, опять напился?»— «За здравие твое от радости я пил!» У пьяницы всегда есть радость или горе,Всегда есть случай пьяным быть;Закается лишь только пить,Да и напьется вскоре.Однако надобно, чтоб больше пил народ:Хоть людям вред, зато откупщикам доход.

Приехал в Ярославль валдайский дворянин,Пригожий очень господин,Красавец: волосы имел он золотые,Природой в кудри завитые,И ими так, как Феб, сиял,Лишь только что не сожигал;Лицо широкое в коричневых всё мушках,Иль, попросту сказать, в веснушках;Глаза сафирные, но только без бровей;Нос длинный, с маленькой на кончике прибавкой,Багряной с вишню бородавкой;Рот самый крошечный, едва не до ушей;Кривые, на манер клыков слоновых, зубыИ как сафьянные подушки обе губы.Вот он пошел в ряды обновы покупать, —Все безобразные ведь любят щеголять, —И видит в лавке там сидельца молодого,Курносого, рябого,Такого, что пером не можно написать,Ни в сказке рассказать.Валдаец мой остановилсяИ, вздернув кверху нос,Преважно делает ему такой вопрос:«Не в Ярославле ль ты, голубчик мой, родился?» —«На что вам? Так, сударь, я здешний мещанин».— «Ты здешний? — подхватил со смехом дворянин.Ну, правду говорят у нас, что ярославцыВ России первые красавцыПодобного тебе на белом свете нет!Позволь списать с себя портрет.Что за это с меня попросишь?Да истину скажи, не маску ли ты носишь?»Сиделец ничего на то не отвечал,С поклоном лишь ему он зеркало представил.Увидя в нем себя, Нарцисс мой замолчал,Как розан покраснел и дале путь направил. Мы ближнего нимало не щадим:В других пороки замечаем,Других браним, пересмехаем —А на себя не поглядим.

Попа пред казниюРазбойник попросил. Приходит поп.Ему тот в ноги повалилсяИ прослезился:«Простит ли Бог меня?» — он у него спросил.«Покаяться тебе чистосердечно должно…Ну, сколько душ ты потерял?» —«Да как упомнить можно!Я, право, не считал».— «А что, посты, чай, соблюдал?»— «Помилуй, батюшка! да разве я татарин,Чтоб не соблюл поста?Избави Бог! Я христианин;Так стану ль мясом в пост сквернить свои уста!» И не разбойники за грех большой считаютВ пост оскоромиться, обедню прогулять;А ближнего оклеветать,Имение и с ним нередко жизнь отнять —В достоинство еще и в честь себе вменяют.