Стихи Александра Тинякова

Ах, не все ль равно: татарин,Русский, немец или жид,Беглый каторжник иль барин, —Я давно забыла стыд! Только б звякали монеты,Только б жгло язык вино!Все мечты мои отпетыИ оплаканы давно. Вспоминала раньше маму,И подруг, и классных дам,Но теперь всю эту драмуЯ отправила к чертям. Не скандалю, не мечтаюВ час безделья, по утрам,А пою да вышиваюПолотенце для мадам. Предлагал один безусыйС ним вступить в законный брак,Но замялся — чуть на бусы —Попросила я трояк. По субботам — после бани —И ко всенощной хожуИ радостных рыданий,Певчих слушая, дрожу. Не кляну свою я долю,Плачу так я, ни о чем —И, наплакавшися вволюВновь иду в веселый дом. И опять в шикарном зале,Поднимая юбкой пыль,Я танцую без печалиСо студентами кадриль!

Я сын мулатки и француза,Родился я на корабле;Мне поцелуй священный музаНапечатлела на челе. Попав в Париж, забыл я скороРодимый мой Мадагаскар,И сладок стал мне яд позораИ оргий бешеных угар. В ночных загаженных вертепах,Абсентом горло опалив,Под звуки песенок нелепыхЯ был беспечен и счастлив. А после пьянства — спозаранкаСонет изящный был готов,И получал я по два франкаЗа строчку сделанных стишков. Так, не любя и не страдая,Быть может, долго жил бы я,Когда б не встреча роковая,Когда бы не судьба моя! На сцене, в маленьком шантанеУвидел женщину я разИ, полн таинственных желаний,Свести с неё не мог я глаз. Она густым контральто пела,Я слов её не понимал,Но вся душа во мне горелаИ руки я, дрожа, сжимал. Она едва ль была красива,Но на вопрос мой, кто она, —Ответила: — «Тананариво!» —И стал я пьян, как от вина. С тех пор не знаю я покоя,Я бросил сумрачный Париж,Где все и всё вокруг чужое —Дворцы, слова и гребни крыш. Теперь я жду лишь парохода,Чтоб плыть скорей в Мадагаскар,Где ждет меня любовь, свободаИ новых, дивных песен дар!

Чичерин растерян и Сталин печален,Осталась от партии кучка развалин.Стеклова убрали, Зиновьев похерен,И Троцкий, мерзавец, молчит, лицемерен.И Крупская смотрит, нахохлившись, чортом,И заняты все комсомолки абортом.И Ленин недвижно лежит в мавзолее,И чувствует Рыков веревку на шее.

Любо мне, плевку-плевочку,По канавке грязной мчаться,То к окурку, то к пушинкеСкользким боком прижиматься. Пусть с печалью или с гневомЧеловеком был я плюнут,Небо ясно, ветры свежи,Ветры радость в меня вдунут. В голубом речном простореС волей жажду я обняться,А пока мне любо — быстроПо канавке грязной мчаться.

Немало чудищ создала природа,Немало гадов породил хаос,Но нет на свете мерзостней урода,Нет гада хуже, чем домашний пес.Нахальный, шумный, грязно-любострастный,Презренный раб, подлиза, мелкий вор,Среди зверей он — выродок несчастный,Среди созданий он — живой позор.Вместилище болезней и пороков —Собака нам опасней всех бацилл:В кишках у ней кипенье темных сил.Недаром Гете — полубог и гений, —Не выносил и презирал собак:Он понимал, что в мире нет творений,Которым был родней бы адский мрак.О, дьяволоподобные уроды!Когда бы мне размеры Божьих сил,Я стер бы вас с лица земной природыИ весь ваш род до корня истребил!

Едут навстречу мне гробики полные,В каждом — мертвец молодой.Сердцу от этого весело, радостно,Словно березке весной! Вы околели, собаки несчастные, —Я же дышу и хожу.Крышки над вами забиты тяжелые, —Я же на небо гляжу! Может, — в тех гробиках гении разные,Может, — поэт Гумилев…Я же, презренный и всеми оплеванный,Жив и здоров! Скоро, конечно, и я тоже сделаюсьПадалью, полной червей,Но пока жив, — я ликую над трупамиРаньше умерших людей.

Я до конца презираюИстину, совесть и честь,Только всего и желаю,Бражничать блудно да есть. Только бы льнули девчонки,К черту пославшие стыд,Только б водились деньжонкиДа не слабел аппетит.

В стране рыдающих метелей,Где скорбь цветет и дышит страх,Я сплел на мертвых берегахВенок из грустных асфоделей. И лик, пылающий и бледный,Я в высь немую обратил,И тихий Коцит огласилМой гимн, певучий и победный. К пеннорожденной АфродитеС нежданной силой я взывалИ громом песен поражалАидских змей живые нити. Все ярче, громче звуки пели,Все сердце полнила Любовь,И сердца жертвенная кровьКропила щедро асфодели. И, презрев адские угрозы,Я песней чудо совершил —И асфодели превратилВ огнепылающие розы!

О, сколько кротости и прелестиВ вечерних красках и тенях,И в затаенном робком шелесте,И в затуманенных очах. Мы словно в повести Тургенева:Стыдливо льнет плечо к плечу,И свежей веточкой сиреневойТвое лицо я щекочу…

Двенадцать раз пробили часикиВ пугливо-чуткой тишине,Когда в плетеном тарантасикеОна приехала ко мне. Вошла, шумя волнистой юбкою,Волнуя музыкой шагов…Я — руку ей целуя хрупкую, —Пьянел от запаха духов. С лица вуаль откинув длинную —(Так тает на небе туман!), —Она прошла — скользя, — в гостиную,Чуть выгибая тонкий стан. И повторился миг испытанный,Опять пахнул на нас Апрель, —И сон, восторгами напитанный, —Открыл свою нам колыбель…

Моя любовь на фею не похожа:Убогой нищенкой ее верней назвать,Что возле стен, прохожих не тревожа,Бредет — и головы не смеет вверх поднять. Подслеповатые потупив глазки,Как виноватая, торопится она —И взором дружеским иль словом ласкиОна, как молнией, была б поражена. Лишь по ночам, во мраке злом и душномИ в одиночестве, упав в подушки ниц,Мечтаю я о профиле воздушномИ черном бархате изогнутых ресниц. Мечтаю я, стыдлив и безнадежен,Ночная тишина, как море, глубока,И шепот мой ласкателен и нежен,И призрачен, как вздох морского ветерка. А день придет, и я в глубинах сердцаУбогую любовь, как тайну, берегу.Огнем горит в Эдем заветный дверца,Но я открыть ее не смею, не могу…

Звуки музыки смеются,В рюмках искрится ликер,И к устам уста влекутся,И во взоре тонет взор. Миг счастливый! Миг блаженный!Хмель волнует мозг и кровь,Я покорный, пьяный, пленный,Твой — продажная любовь! Рюмки сброшенной осколкиС юбкой взвившейся летят,И на ярко-красном шелкеКапли винные дрожат. И на жгучий мрамор телаОпуская жадный взор,Я бестрепетно и смелоОтдаюсь тебе, позор! Свет неясный тихо льетсяИз дрожащих канделябр,За стеной канкан смеется,Мы танцуем danse macabre!

Под нами золотые зёрна,В углах мышей смиренный писк,А в наших душах непокорноВозносит похоть жгучий диск.Нам близок ад и близко небо,Восторг наш хлещет за предел,И дерзко вдавлен в груды хлебаЕдиный слиток наших тел!

Сижу я в кресле, голову откинув.В ее руке стальной пинцет блестит,И тонкий запах девственных жасминовВокруг нее по комнате разлит.Как будто червь мне злобно гложет челюсть,Но — сквозь туман и огненную боль —Ее движений замечаю прелестьИ черных кос сверкающую смоль.Она — к моим губам приблизив руки, —Вонзает в десны мне бесстрастно сталь:И сладок мне укол, желанны муки,И пытке злой отдать себя не жаль!О, если б, крылья тяжкие раскинув,Повисла надо мной навек болезнь,И я впивал бы аромат жасминов,И сердце пело бы признанья песнь!

В час нежеланный, ненужной разлукиДушу пронзила тоска.Я целовал его белые руки,Узкий рукав сюртука. С трепетом сердца больного не сладилИ не удерживал слез;Он мне задумчиво, ласково гладилПряди волнистых волос. Остры, но сладки любовные муки!Если бы вечно я могВ час нежеланный, ненужной разлукиПлакать у ласковых ног!

Ночное солнце — страсть! Полночный мрак разверз объятья,И в душу грешная мечтаЛьет яд запретного заклятья,И манит думу нагота. К теням, бесстыдным и красивым,Прикован мой горящий взгляд,И я лежу над черным срывом,Безумной жаждою объят. И вот над ложем исступлений,Залитых заревом стыда,Взошла участница радений —Злой Извращенности звезда. Бушует Страсть, горит пожаром,Лик Одиночества сожжен,И — предана ночным кошмарам,Душа впивает жгучий сон… …Рассвет заглянет бледнолицыйПод мой увянувший покров —И буду я немой гробницейБесстыдных дум и чадных снов, И буду я туманной теньюМеж лиц и призраков бродитьИ ночи ждать, чтоб наслажденьюИ дух, и тело посвятить.

Здравствуй, мертвенная сонность!Леденей покорно, кровь!В черных волнах утонулаИскрометная влюбленность,В тихом гробике уснулаСветодарная любовь! Ночью злою, темнолонной,В час, когда в пролет окнаБьются бабочки метели,Я — забытый и бессонный —Сознаю, что улетелиИ влюбленность, и весна! Жутко тлеет час прощанья,Чую — стынет в жилах кровь…И покорно я свершаюЧин последнего лобзаньяИ навеки погребаюВ тихом гробике любовь!

Опять в моем израненном мозгуВедут мечты свой танец хороводный;Но я свой холод свято сберегу,Я страстью не зажгу души бесплодной,Не дамся в плен коварному врагуИ встречу смерть безрадостно-свободный.Пусть мысль ко мне бесстрастная придет,И я за ней пойду на эшафот. С его высот, волнение смиряя,Я посмотрю на тленный мир земнойИ на врата отвергнутого рая,Что призрачной сияют красотой…Но — вдруг! — душа поникнет, замирая,Смущенная предсмертной тишиной,И на пороге горестных страданийЕе взволнует дрожь воспоминаний. И в час, когда безвольно на крестеПовисну, широко раскинув руки,Я вспомню о загубленной мечтеИ воззову в невыносимой мукеОпять к любви и к юной красоте…Но буду гаснуть без ответа звуки!..С креста себя не в силах уж сорвать,Я буду там висеть и умирать. Вытягивая судорожно членыИ с бешенством в темнеющих зрачках,Напрасно буду ждать я перемены!Замрут мои призывы на устах,Растают, словно клочья белой пены,И жизнь моя развеется, как прах.Но пусть грозят мне горькие страданья, —Я все же прочь гоню свои желанья!

Твой пышный венчик фиолетов,Твой корень ядом напоенИ — по преданиям поэтов —Ты пастью Цербера рожден. Туманит запах твой лукавый,Твоя окраска взор влечет,Но вкус твой гибельной отравойЯзык и губы едко жжет. Ты, как любовь, в уме рождаешьСозвездья пышных, пылких грез,Но после болью поражаешьИ одыблением волос!

К прекрасноликой ИокастеНа ложе я — как муж — всходилИ вместе с ней из кубка страстиНапиток ядовитый пил. Рукою жаждущей ласкаяИзгибы груди, я не знал,Что я — убийца старца Лая,Что мужем матери я стал. Но грянул гром, разверзлось небо,Открылась истина в огнях —И мать-жена во мглу ЭребаСошла — и мрак в моих очах. Я был царем и стал я нищим.Супругом был — и вот один,Боясь приблизиться к жилищам,Брожу среди пустых равнин. Меня Алекто грозно гонит,В лицо губительно дыша,И в неутомной муке стонетМоя скорбящая душа. И медлит Фанатос приходом,Хоть каждый миг ему я рад,Томясь под гневным небосводомИ болью огненной объят. …Но иногда, в виденье сонном,Мечтою прежней я живуИ зовом трепетно-влюбленнымСупругу милую зову. И снова полн кипящей страсти,И снова жажду и дрожу,И к светлоликой ИокастеНа ложе брачное всхожу.

Меж чувств людских, покрытых пыльюИ тленьем тронутых давно,Своим убожеством и гнильюВ глаза бросается одно. Оно ползет, как червь безглазый,Из рода в род, из века в век,Им, как мучительной проказой,Повсюду болен человек. Оно ко всем змеей шипящейВползает в мозг, и в грудь, и в кровь,—И это чувство — труп смердящий,Паук безжалостный, Любовь! Ты, низвергавшая святыни,Ты, мир державшая во зле,Прими мое проклятье ныне,Внемли моей святой хуле! Гряди, о Смерть! Своим дыханьемНавек Любовь обезоружь!И чтоб с пылающим желаньемК жене не влекся больше муж, Чтобы огнем призывным очиНе загоралися у жен,Овей нас, Смерть, прохладой ночиИ погрузи нас в вечный сон!

Лилейно-легкими перстамиЛелеет грудь Земли Апрель,Любовно-лирными словамиВливает в жилы сладкий хмельИ сладострастными рукамиВлечет на брачную постель. Свирель в полях запела нежно;Любовью глубь сердец полна;Одежда яблонь белоснежна;Волна в реке бежит вольна,И к травам льнет она мятежно,В лазурь и в землю влюблена. В тиши лесной и густосмольной,Танцуя с легким мотыльком,Царь эльфов — радостный и вольный, —Коснулся ландыша крылом,И — звон пролился колокольныйВ веселом сумраке лесном!

Торжествуй, веселый Май!РазвевайНад землею стяг лазурныйИ рукою щедрой лейНам елейЛаски нежной и безбурной. Брось на внешний луг покровИз цветов,Облети вокруг беседки,Где к жасмину льнет сирень,И оденьМлечно-белым пухом ветки. А когда луна взойдетИ вздохнетНочь, печали убаюкав,Пусть рассыплет средь ветвейСоловейПерекатный жемчуг звуков. Позабыв тогда про сон,На балконВыйду я, ему внимая,Душу с ним свою сольюИ споюСветлый гимн во славу Мая!

Ужален я злою змеею —Змеею любовной тревоги,И вою, и вою, и воюВ своей одинокой берлоге. Замолкну, замру на мгновенье:В лесу помертвелом все тихо,Но где-то в глуши, в отдаленьиСмеется с другим лешачиха. С другим лешачиха смеется,С другим забавляется милым,И кровь моя синяя льется,Как адское пламя, по жилам. И снова ужален тоскою,Завидуя сладким утехам,Я вою, я вою, я вою —И лес откликается эхом!

Сок цветочный пьян и лаком,Воздух негой напоен.Над атласно-алым макомВьется желтый махаон. Синий бархат волкобояОбольщает пчел и ос,И ласкают волны знояСтебли трав и ветки роз. Веткам любо, но в затворахСлышен ропот под землей:То корней угрюмых шорох,Ждущих влаги дождевой. Если б вы могли — о, корни! —Хоть однажды увидатьКрасоту лазури горней,Вы не стали бы роптать. Жить хотите вы? Но верьте,Что мудрей живут цветы,Отдаваясь вечной смертиЗа мгновенье красоты!