Стихи Адельберта Шамиссо

Как в лес меня послалиПо ягоду чернику,Я в лес не заходилаИ ягод не сбирала:Пошла я на кладбище,К родимой на могилу;Над нею залиласяГорючими слезами: «Кто плачет над могилой?Меня в могиле будит?» «Я, матушка родная,Пришла к тебе поплакатьСиротскими слезами.Кто косы мне расчешет?Кто личико умоет?Кто лаской приголубит?» «Иди домой ты, дочка!Там мать тебе другаяИ волосы расчешет,И личико умоет;А суженый молодчикИ лаской приголубит».

Был некто чуть ли не с пеленСвоей косичкой удручен.Вот горе так уж горе! «Я повернусь, и все пройдет,Не знать бы только мне забот…»Висит косичка сзади! И повернулся наш простак.Пустяк? Пустяк! Да как не так:Висит косичка сзади! И повернулся он опять.Косичку этим не пронять:Висит косичка сзади!.. И так и сяк вертелся хват,Он свету белому не рад:Висит косичка сзади!.. Вертелся парень, как волчок,А сделать ничего не мог:Висит косичка сзади! Весь век вертелся молодец.Когда же этому конец?Висит косичка сзади!..

Повесят — вот и весь последний путь!Но раньше дайте воздуха глотнуть —Сама себе я справлю панихиду,Ваш ужас неуместен, господа!Я воевала с вами, никогдаНе дав себя в обиду.Я воевала, как и все вокруг,Но лучше всех, — отсюда ваш испугИ этот крюк. Чем движим мир? Обманом и мечом!При чем тут право? Право ни при чем!Кто верх возьмет — того и будет право!Кто всех сильней — того и будет власть!Подумав так, за дело я взялась,И в ход пошла отрава.Но власть без денег — глупая мечта.Лишь злато отпирает ей врата.Хлынь, яд, в уста! Наследство — вот мой первый был порыв!И, совести упреки заглушив,Я к делу, не колеблясь, приступила.В глухой ночи, недрогнувшей рукойНапиток я сготовила такой,Чтоб всех он свел в могилу.И вот уже отец, и муж, и братПередо мной, отравлены, лежат —Хорош мой яд! Три мальчика обузой были мне:Сыночки! Ненавистные втройне —Преграда на пути к желанной цели.Их, отравив, прижала я к груди,Они кричали: «Мама, пощади!»Крича, и околели.Над ними ночь сидела я без снаИ поняла, — слезинка б хоть одна! —Как я сильна. Свидетелей я тоже — не со зла,А просто шутки ради — извела:Я прелесть нахожу в таком занятьеИ в лицезренье смерти. Пусть лишь тот,Кто никого — и в мыслях — не убьет,Мне бросит вслед проклятье.Я страх и гибель сеяла кругом,Расправившись и с другом и с врагомСвоим питьем. Одну ошибку только, лишь одну,Себе могу поставить я в вину:Неосторожность, — и умру без жалоб.Но если б можно было этот грехЖестокостью загладить — вас я всехНа эшафот послала б!Теперь, палач, веди на эшафот!Я не зажмурюсь ни на миг — и вотНичто грядет.

О Цоптенберге много диковин знает свет.Пятнадцать сотен было и семь десятков летВ тот день, как Йохан Беер, чья жизнь была чиста,Однажды после пасхи забрался в те места. Он знал ущелья, тропы и очертанья скал,И каждый малый камень он досконально знал;Он знал, что тут стояла лишь гладкая скала —Теперь же в ней пещера отверстая была. Он подошел поближе и заглянул в жерло —Оттуда смертным хладом и ужасом несло.И, трепеща, хотел он пуститься наутек,Но ужас бездны властно его к себе повлек. Собрался с духом, влез он в расщелину — и вотОткрылся вглубь идущий извилистый проход,В конце прохода — двери и бронзы, в них — окно,Манило слабым светом, чуть видное, оно. Он постучался в двери, и вмиг на этот стукПротяжным эхом своды откликнулись вокруг.Стучал он, не жалея дверей и кулака, —И распахнула створку незримая рука. Пред ним, затянут черным, просторный зал, а в нем,Освещены лампадным мерцающим огнем,Три мрачных человека в унылой этой мглеГлядели на пергамент, лежавший на столе. Он разглядел их древний, их царственный наряд,И длинные седины, и неподвижный взгляд.Сказал он тихо: «Мир вам!» — и услыхал в ответСтенания и вздохи: «Увы, здесь мира нет!» Он в зал шагнул — но трое, недвижны, как стена,Все так же взор печальный вперяли в письмена.Он вновь промолвил: «Мир вам!» — и вновь услышал он:«Здесь мира нет!» — протяжный, щемящий душу стон. Он в третий раз промолвил, благочестив и тих:«Мир во Христе вам, братья!» И дрожь объяла их.Они ему вручили тяжелый старый том:«Вот книга послушанья» — начертано на нем. «Вы кто?» Они не знали. И он спросил тогда:«Что делаете здесь вы?» — «Ждем Страшного суда.Ждем в страхе и смятенье, когда объявят нам,Что всем сейчас воздастся по их земным делам». «А что же вы свершили в земные ваши дни?Что сделали вы в жизни?» И вздрогнули ониИ молча указали на занавес сплошной,Как бы служивший залу четвертою стеной. Он занавес раздвинул с молитвою святой —Там черепа и кости сверкали наготой,Там три лежали кровью окрашенных меча…Да, королевский пурпур не скроет палача! Спросил он, кто виновен, что здесь, средь вечной тьмы,Следы деяний черных. Они сказали: «Мы».«Вы каетесь?» Но трое ответить не смогли:Стыда и сожаленья не знают короли…

Король отважный Конрад привел под Винсперт рать;Шел день за днем, а город никак не мог он взять.Разбиты были Вельфы, но этот свой оплотОборонял упрямо весь городской народ. И голод разразился. И город, присмирев,Взмолился о пощаде, но встретил лютый гнев:«Моим солдатам славным пришлось здесь в землю лечь —Теперь вас, даже пленных, не пощадит мой меч!» Тут женщины явились: «О, доблестный король!В крови мы неповинны — хоть нам уйти позволь!»И дрогнул Гогенштауфен при виде бедных жен,Он, как копьем разящим, был жалостью сражен. «Идите с богом. Даже позволю я любойТо, что всего дороже, в дорогу взять с собой.Ступайте, с вашей ношей никто не тронет вас».Так молвил венценосный. Таков его приказ. Когда рассвет белесый окрасил облака,Невиданное диво увидели войска:Открыты настежь створы узорчатых ворот,Из них согбенных женщин процессия идет; То, что всего дороже, — мужей, мужей своихОни несут, спасая от верной смерти их…«Держи их!» — сброд горланит, надсаживая грудь.Бормочет канцлер: «Бабы хотят нас обмануть!» А Конрад усмехнулся: «Не то я обещал,Но этот бабий фортель превыше всех похвал!Мы верность обещанью обязаны хранить, —Ни канцлеру, ни войску его не отменить!» Вот так остался чистым и беспорочным трон.До нас сказанье это дошло из тех времен,Когда могла поверить немецкая земляИ в святость обещанья, и в слово короля.

Был утренний пригожий час.Уютно мастер НиколасРасположился у стола,Хозяйка завтрак подала.Все солнце вывело на свет. Оно плясало на стенеИ в чашке плавало на дне.Едва он это увидал,Он побледнел и прошептал:«Нет, ты не выведешь на свет!» «Кто «не»? Что «не»?» — кричит жена.Уж не отвяжется она.«Молчать! Ни слова! Ни гу_гу!..Сказать тебе я не могу…Оно не выведет на свет!» Жена настойчива была.Она пилила, как пила,Выпытывала день_деньской:«Ты что глядишь с такой тоской?Что, что не вылезет на свет? Откройся мне!» — «Нет, никогда».«Скажи мне!» — «Нет! — Но после: — Да!»Своей настырностью всегоОна добилась от него:Все солнце вывело на свет. «Уж двадцать лет с тех пор прошло,Порой бывало тяжело,Я голоден был, нищ и зол,Тут случай и произошел…Не должен выйти он на свет! Зайдя в пустынные края,Еврея как_то встретил я.Я крикнул: «Кошелек давай,Не то отправлю к богу в рай, —Не выйдет ничего на свет!» Он восемь пфеннигов достал,«Вот все добро моё», — сказал.Я не поверил и убил.Убог и немощен он был…Не вышло ничего на свет! На солнце в свой последний мигСмотрел поверженный старик.Он кулаком мне погрозилИ крикнул из последних сил:«Все солнце выведет на свет!» Он стих. Я обыскал его,Не обнаружив ничего:Лишь восемь пфеннигов нашел.Зарыл я труп и прочь побрел.Не выйдет ничего на свет! Пришел в деревню я твою,Обрел здесь дом, обрел семью…Теперь ты знаешь все, жена,И ты молчать о том должна:Не выйдет ничего на свет! Как ни сияет солнца свет,Оно не выдаст мой секрет —Никто не ведает о нем.Как солнце ни гори огнем,Оно не выведет на свет!» Язык, однако, солнцу дан —Ведь язычок у женщин рьян.«Не приведи господь, кума,Вам знать, что знаю я сама:Все солнце вывело на свет!» Вот стая воронья летитТуда, где эшафот стоит.Но кто же нынче там казнен?И кто привел к нему закон?Все солнце вывело на свет!

Мой взор угрюм,и сжат мой рот.Ты хочешь признаний,но дрожь меня бьет. Твой светел взор,и рот твой ал.Ты хочешь,чтоб я тебе все сказал. Мой дух уныл,голова седа.Ты так красива,так молода! Ты хочешь признаний,но слаб мой дух.Я слова не в силахвымолвить вслух.

О прачке мой бесхитростный рассказ,Мне думается, позабавил вас,Но вымыслом, наверно, показался.Мне самому так кажется порой:Ведь те, кто знал старуху молодой, —Из них никто в живых уж не остался. Что поколенью новому старье?Им, молодым, нет дела до нее, —Голодного не разумеет сытый.Она стоит, платок свой теребя.В трудах не берегла она себя;Теперь же — горе бедной, позабытой! Теперь ее согнуло бремя лет;Еще прилежна, только сил уж нет.Она бормочет: «Милостиво небо.Покуда не настанет мой чередИ Боженька меня не приберет,Он, верно, даст мне, горемычной, хлеба». Была пора, проворна и крепка,Она стирала, и ее рукаНа подаянье бедным не скупилась.«Голодный, — говорила, — заслужил».К ее ногам я шляпу положил:Она сама просить не научилась. Пусть Бог пошлет вам, дамы, господа,Как этой прачке, долгие годаИ мирно кончит вашей жизни повесть.Затем что изо всех даров земныхПревыше — два, хоть мало ценят их:Почтенный возраст и благая совесть.

Ветер северный нахлынул,Навевает снег и стужу,Землю темную заносит. Тучи темные нависли,Ни звезды в холодном небе,Только снег во тьме сияет. Лютый ветер стужу гонит,В тишине тревогу будит,Ночь нависла над землею. Как в пустом остывшем поле,В глубине души застылиНочи тень и лютость стужи. Лютый ветер стужу гонит,Тучи темные нависли,Ночь нависла над землею. Нет, цветы не увенчаютМне главу порой весеннейИ печали не развеют, Потому что утром жизни,Любящий, любовь таящий,Я скитаюсь на чужбине; Потому что я стараюсьСкрыть отверженные чувстваНавсегда в глубинах сердца. Лютый ветер стужу гонит,Тучи темные нависли,Ни звезды в холодном небе. Как в пустом остывшем поле,В глубине души застылиНочи тень и лютость стужи. Вдалеке уже раздалсяТихий звон, предвестник утра, —Неужели день наступит? Он придет, наполнит полеСветом, сумерки развеет,Зиму лютую прогонит. Год на круг весны вернется,И любовь придет на землю,На простор, простертый к свету. Но во мне — зима без края,Ночь без утра, боль и слезы,Ни звезды в глубинах сердца…

О братья, как наш век прекрасен,Тот век, в котором мы живем! Выпьем доброго вина,Чтобы жили долги годыНаша вольная страна,Золотой наш век свободы!Ибо в наш прекрасный векНи к чему нас не неволят.Все напишет человек,Что полиция позволит. Ты язык развяжешь мне,Винограда сок веселый!Правду я скажу стране,Не гнушаясь и крамолой:Солнце поутру встаетНепременно на востоке.Солнце вечером зайдетВ установленные сроки. Ядовитых змей не тронь,Обходи их лучше боком.Если сунешься в огонь,Обожжешься ненароком.Чтобы погасить пожар,Надо лить на пламя воду.Если болен ты и стар,Не обманывай природу. Кто не видит, тот слепой,Глух, кто ничего не слышит.Ходит с костылем хромой,А скончавшийся не дышит.Кто неумный, тот дурак,Шаху весело в гареме,Пятится в болоте рак,Но вперед стремится время. В темноте всегда темно,А в прекрасном нет дурного,Себялюбцу не даноЗаступиться за другого.Честный непременно нищ,Но богат зато мошенник,Потому что плут и хлыщЗагребают кучу денег. Не вернешь вчерашний день,Прошлый год не воротится.Если сеял ты ячмень,Вряд ли вырастет пшеница.Даже с молодой женойСтарый хрен не станет молод.Снегом в августовский знойВряд ли утолишь ты голод. Тот, кто ночь провел без сна,Рано спать охотно ляжет.Кто сказал сегодня «А»,Завтра «Б», наверно, скажет.Не подпиливайте сук!Дважды два — всегда четыре…Боже правый, что за стук?«Эй, откройте! Кто в квартире? Кто тут попирал закон?Всех пришпилим к протоколу!»«Мы свидетели, что онПроповедовал крамолу:В голову взбрело ему,Будто дважды два — четыре!..»И промолвил гость в мундире:«Якобинец? Марш в тюрьму!»

«Кузнец, поживее! Подкуй мне коня,Чтоб ночь не застигла в дороге меня!»«Как пышет паром твой конь чудной!Куда ты скачешь, о рыцарь мой?» «Кто сможет, спеша, земной шар обогнуть,Держа с востока на запад путь,В награду, согласно науке, тотНа сутки раньше в свой дом войдет. Конь мой железный непобедим,Не может время поспеть за ним,И если я нынче помчусь на закат —Вчера с восхода вернусь назад. Я времени самую суть ухватил,Его от вчера до вчера раскрутил,За сутками сутки я мчусь по годам,Покуда не встретится мне Адам. Не чудо ли? Я посетил мою матьВ тот миг, как она меня стала рожать;Я принял себя, пред собою возник,И сам я услышал свой первый крик. Сто раз обгонял я солнечный бег,Маршрут пролагая в минувший век;Сегодня взглянуть я примчался верхомНа деда, ставшего женихом. Дедушкин выбор — превыше похвал:Милее девицы я не знавал,Но дед мой, ревнивый и вздорный юнец,Выгнал меня — и визиту конец. Кузнец, поживее! Давно мне претитВремя бумажное! В громе копытВспять сквозь него пролетаю, вспять —Наполеона хочу повидать. Остров Святой Елены! ТамПравнуков пылкий привет передам,Съезжу на Эльбу — предостеречь…Только б дошла до него моя речь!.. Кузнец, получай золотые. Вот —Ровно тысяча девятьсот.Вперед! На запад! Мне в путь пора:Опять проеду я тут вчера». «Мой рыцарь, ты пересек рубежи,К которым мы только идем. Расскажи,Как с маркою будет? Поведай о том,Что с денежным курсом станет потом? Одно словечко: открой секрет,Акции Ротшильда брать или нет?..»Но рыцарь пружину нажал до конца —И мигом исчез из глаз кузнеца.

Земля пробудилась, приходит весна,Вокруг расцветают цветы.Душа моя снова от песен тесна,И вновь я во власти мечты. Сияя, встает над полями рассвет,И ветер с листвой не суров.А мне все казалось, что волос мой сед,Нет, это пыльца от цветов. И птицы вовсю гомонят без конца,Их щебет звенит надо мной.И нет седины, это просто пыльца,Я счастлив, как птицы весной. Земля пробудилась, приходит весна,Вокруг расцветают цветы.Душа моя снова от песен тесна,И вновь я во власти мечты.

Мельница машет крылами.Буря свистит и ревет,А мельничиха ручьямиГорючие слезы льет. «Я верила буйному ветру,Что свищет, колеса крутя;Я верила клятвам беспечным —Несмысленное дитя! Лишь ветер верен остался,А клятвы — мякина одна.Где тот, кто мне в верности клялся?Я брошена, разорена… Кто клялся, того уже нету,Безвестны его пути.Искал его ветер по свету,Да так и не смог найти».

Закрою глаза и грежу,Качая седой головой:Откуда вы, призраки детства,Давно позабытые мной? Высоко над темной равнинойЗамок, мерцая, встает —Знакомые башни, бойницыИ арка высоких ворот. Каменный лев печальноНа меня устремляет взор —Я приветствую старого другаИ спешу на замковый двор. Там сфинкс лежит у колодца,Растет смоковница там,За этими окнами в детствеЯ предавался мечтам. Вот я в часовне замка,Где предков покоится прах, —В сумрачном склепе доспехиВисят на темных стенах. Глаза туман застилает,И не прочесть письмена,Хоть ярко горят надо мноюЦветные стекла окна… Мой замок, ты высечен в сердцеПускай ты разрушен давно;Над тобою крестьянскому плугуВести борозду суждено. Благословляю пашнюИ каждый зеленый всход,—Но трижды благословляюТого, кто за плугом идет. А ты, моя верная лира,Вовеки не умолкай,—Я буду петь мои песни,Шагая из края в край.

«Неужели от испанкиЖдешь вниманья безрассудно,Серенады распеваяПод надзором у француза? Прочь! Я знаю вас — кичливыхИ трусливых андалузцев!Нам бы шпаги, вам бы спицы —Мы б не праздновали труса! Если даже сами шпаги —Предков гордое оружье —В бок толкнут вас: „Хватит дрыхнуть!“,Вы ответите: „Так нужно!“ Если даже чужеземныйБич хлестнет по вашим шкурам —Лишь попятитесь покорно,Лишь потупитесь понуро!» «Сеньорита, ваши речиПрозвучали слишком круто.Или стали чужеземцуВы любезною подругой?» «Бедный! Даже предо мноюОн сробел! Какая скука!А француза заприметит —Тут же к мамочке под юбку!» «Сеньорита, вы ошиблись,Вы насмешница и злючка.Если встречу я француза,То убью собственноручно». «Ты — убьешь? Вот это мило!Но, увы, поверить трудно.Вон француз идет! А впрочем,—Слишком крепкий, слишком крупный!» В тот же миг, сражен ударом,Галльский воин наземь рухнул,А влюбленному испанцуПалачи связали руки. Сеньорита засмеялась:«Эта шутка мне по вкусу —Я отвадила невежу,А платить пришлось французу!» Андалузец на прощаньеПоклонился ей угрюмоИ ушел, не обернувшись,С чистым сердцем, с тяжкой думой. «Не от вас, о чужеземцы,Смерть приму я хмурым утром,Не за то, что эту землюКровью я залил пурпурной. Нет, я ранен был смертельноСтрастью к деве равнодушной —Госпожа меня судила,Госпоже я отдал душу». Так твердил он по дорогеПалачам, печальный путник.Но послышалась команда,И его прошили пули.

Лейпциг, Лейпциг! Скверный город!Изувечен я в боюЗа свободу, за свободу!Кровь зачем ты пил мою? За свободу! За свободу!Был храбрейшим я в полку.Череп сабельным ударомРаскроили дураку. И валялся я, а рядомБитва бедственная шла.Ночь могильною плитоюОпустилась на тела. Боль меня приводит в чувство.Хуже нет на свете мук.Я в смирительной рубашке,И смотрители вокруг. Где ты, где, моя свобода,Кровью купленный удел?Бьет меня кнутом смотритель,Чтобы смирно я сидел.

Твоя тетрадь попалась в руки сноваМне после долгих лет, и без трудаЯ вспомнил нашу дружбу, дни былого —Еще нас жизнь учила жить тогда.Уж я старик теперь белоголовый,Во мне уж нету ложного стыда,Давай опять с тобой друзьями будем,С тобою другом вновь представлюсь людям. Мой бедный друг, обманчивой химеройМеня еще лукавый не смущал;Стремился я и верил твердой верой,Хоть не достиг всего чего желал;Но не похвалится наверно серый,Что он меня рукой за тень держал.Со мною тень моя была с рожденияИ не терял еще ни разу тени я. Невинному, мне слали уж не разНасмешку, спетую твоей печали —Похожи ль мы и можно ль спутать нас?!«Шлемиль, где тень твоя» — мне вслед кричали.Я им показывал — но слеп их глазИ все они смеяться продолжали.Ну что ж? Терплю — и счастлив я стократСознанью, что ни в чем не виноват. А что такое тень? хочу ответа,Ведь у меня был требован ответ.И ставлю свой вопрос превыше света,Чтоб от него не мог отречься свет.Нам девятнадцать тысяч дней на этоПрошедшие ответят или нет?Тень существом, мы ждали, оживится, Но знаем — тенью существо продлится.Пожмем же руки в этом, друг Шлемиль,Пойдем вперед, оставим все как было,Пусть этот свет нам будет тлен и пыль,Еще сильнее станет наша сила;Огни далекой цели не близки ль?Пускай бранятся иль смеются хило.Сквозь бурю мы придем к спокойным землямИ нетревожным сном еще задремлем.

Усталый шел крутой горою путник;С усилием передвигая ноги,По гладким он скалам горы тащилсяИ наконец достиг ее вершины.С вершины той широкая открыласьРавнина, вся облитая лучамиНа край небес склонившегося солнца:Свершив свой путь, великое светилоПоследними лучами озаряло,Прощаясь с ним, полузаснувший мир,И был покой повсюду несказанный.Утешенный видением таким,Стал странник на колени, прочиталВечернюю молитву и потомНа благовонном лоне муравыПростерся, и сошел ему на веждыМиротворящий сон, и сновиденьемБыл дух его из бренныя телеснойТемницы извлечен. Пред ним явилосьГосподним ликом пламенное солнце,Господнею одеждой твердь небес,Подножием Господних ног земля;И к Господу воскликнул он: «Отец!Не отвратись во гневе от меня,Когда вся слабость грешные душиЯ исповедую перед Тобою.Я знаю: каждый, кто здесь от женыРожден, свой крест нести покорно должен;Но тяжестью не все кресты равны;Мой слишком мне тяжел, не по моимОн силам; облегчи его, иль онМеня раздавит и моя душаПогибнет». Так в бессмыслии он БогаВсевышнего молил. И вдруг великийПовеял ветер; и его умчалоНа высоту неодолимой силой;И он себя во храмине увидел,Где множество бесчисленное былоКрестов; и он потом услышал голос:«Перед тобою все кресты земныеЗдесь собраны; какой ты сам из нихЗахочешь взять, тот и возьми». И началКресты он разбирать, и тяжесть ихИспытывать, и каждый класть на плечи,Дабы узнать, какой нести удобней.Но выбрать было нелегко: одинБыл слишком для него велик; другойТяжел; а тот, хотя и не великИ не тяжел, но неудобен, резалКраями острыми ему он плечи;Иной был слит из золота, затоИ не в подъем, как золото. И словом,Ни одного креста не мог он выбрать,Хотя и все пересмотрел. И сноваУж начинать хотел он пересмотр;Как вдруг увидел он простой, им преждеОставленный без замечанья крест;Был нелегок он, правда, был из твердойСработан пальмы; но зато, как будтоПо мерке для него был сделан, такЕму пришелся по плечу он ловко.И он воскликнул: «Господи! позволь мнеВзять этот крест». И взял. Но что же? ОнБыл самый тот, который он уж нес.

Как забыть? Не знаю.И в глазах черно.Я давно страдаю,Вижу лишь одно. Жду его напрасно,Но из темнотыПроступают ясноМилые черты. Не хочу играть я,Белый свет поблек.Что наряды, платья,Если он далек? Тихо отворяюВ сумерках окно.Как забыть? Не знаю.Вижу лишь одно. * * * Никак не поверю в это:За что же лишь я однаЛюбовью его согрета,Возвышена, окрылена? Днем и глухими ночами,Будь то во сне, наяву,Дышу лишь его речами,Признаньем его живу. Я благость любви вкусила,Прижавшись к его груди.И мне не страшна могилаИ вечная тьма впереди.

В Эльзасе замок Нидек был славен с давних порОбитель великанов, детей могучих гор.Давно разрушен замок — не сыщешь и следа,И сами великаны исчезли навсегда. Однажды, — это было в забытый, давний год,—Дочь великана вышла из крепостных ворот,Спустилась по тропинке, увлечена игрой,И вскоре очутилась в долине, под горой. Сады, луга и нивы — все незнакомо ей.Близ Гаслаха достигла она страны людей.И города, и села, и пастбища, и лесПредстали перед нею, как чудо из чудес. Нагнулась великанша, и, радости полна,Крестьянина и лошадь заметила она.Потешное созданье возделывало луг,Стальными лемехами сверкал на солнце плуг. «Ах, что за человечек! И лошадь — с ноготок!»И девочка достала свой шелковый платок.Находку завернула и с этим узелкомВприпрыжку побежала в свой замок прямиком. Домой она приходит, открыла дверь и вотС веселою улыбкой родителя зовет:«Отец! Взгляни, какую игрушку я нашла!О, как она забавна и до чего мила!..» Охваченный раздумьем старик отец сидел.Вина из кубка отпил, на дочку поглядел:«Да что там копошится? А ну-ка, покажи,Свой шелковый платочек скорее развяжи». И бережно достала она из узелкаЗабавную игрушку — седого мужика.Поставила на столик коня его и плугИ, хлопая в ладоши, забегала вокруг. Но тут старик родитель нахмурился как ночь:«Нет, это — не игрушка! Что сделала ты, дочь?Не медля ни мгновенья, назад его снеси.Крестьянин — не игрушка! Господь тебя спаси. Когда бы не крестьянин — не труд его, заметь,—Без хлеба нам с тобою пришлось бы умереть.И навсегда запомни, что великанов родВ веках свое начало от мужиков берет!» …В Эльзасе замок Нидек был славен с давних порОбитель великанов, детей могучих гор.Давно разрушен замок — не сыщешь и следа,И сами великаны исчезли навсегда.

Как в ночи мы целовались,От людей мы схоронились;А от звездочек небесныхНаших ласк и не таили. С неба звездочка упалаИ про нас сказала морю;Море веслам проболталось;Рыбаку сказали веслы. Как в ночи мы целовались,Рассказал рыбак невесте —И про нас теперь повсюдуДевки песни распевают.

Ребенком принял мельникМеня к себе в семью;Здесь вырос я, здесь прожилИ молодость свою.Как ласкова со мноюДочь мельника была!Как ясны были очиИ как душа светла! Порой, как с братом, сядетСо мною вечерком,И нет конца беседе —Толкуем обо всем.И радости и горе —Все поверял я ей;Ни слова не промолвилЛишь о любви своей. Люби сама — без словаУзнала бы она:Чтоб высказаться сердцу,Людская речь бедна.Я сердцу молвил: «Сердце!Терпи, молчи любя!О счастье полно думать!Оно не для тебя». Бывало, чуть приметитВ лице печали след:«Ах, что с тобой? Грустишь ты!В щеках кровинки нет!Да полно же крушиться!Да будь же весел вновь!»И из любви гасил яВ душе своей любовь. Однажды — шел я к роще —Меня вдруг догнала,Так весело взглянулаИ за руку взяла.«Порадуйся со мною:Теперь невеста я!А без тебя и радостьНерадостна моя!» Я целовал ей руки,Лицо стараясь скрыть:Катились градом слезы;Не мог я говорить.Казалось, все надежды,45 Все, чем душа жила,Передо мной могилаНавеки погребла. В тот вечер обручалиНевесту с женихом;Сидел почетным гостемЯ с ними за столом.Вокруг вино и песни,Веселый говор, смех;Пришлось и мне смеяться:Не плакать же при всех! Наутро после пираХодил я сам не свой:Мне было тошно, больноСредь радости чужой.О чем же я крушился?Чего хотел от них?Ведь все меня любили —Она, ее жених. Они меня ласкали,А я болел душой.Мне тяжко было видетьИх ласки меж собой.Задумал я — далеко,Навек от них уйти:Все уложил в котомкуИ все припас к пути. Прошу их: «ОтпуститеНа белый свет взглянуть!»Сам думаю: «КручинуРазмычу где-нибудь».Она так кротко смотрит.«Куда ты? Бог с тобой!Тебя мы все так любим!Ведь ты нам свой, родной!» Катились градом слезы —И не скрывал я их:Все плачут, покидаяЗнакомых и родных.Они со мной простилисьИ провожать пошли…И замертво больногоС дороги принесли. На мельнице все ходятЗа мной как за родным;Она приходит с милымСидеть со мной, больным.В июле будет свадьба.Они меня зовут,Чтоб ехал жить я с ними,Что я стоскуюсь тут. Шумят в воде колеса —И все б их слушал я!..Все думаю: нашла быЗдесь мир душа моя!Тут все бы мое горе,Все скорби утопил!Они же ведь желают,Чтоб я доволен был!