Стихи Шандора Петёфи

На дряхлый дом наш мир похож —Стропила оседают низко…Друг, слишком гордо ты идешь.Согнись! Тогда не будет риска!Не смогут голову пробитьВетшающие перекрытья…«Готов я голову сломить,Но горбясь не хочу ходить я!»

Нет больше Ламберга* — кинжал покончил с ним.Латура** вздернули. Теперь черед другим.Все это хорошо, прекрасно — спору нет!Народ заговорил — и вот залог побед.Но мало двух голов! Смелей, друзья, смелей!На виселицу королей! Косарь скосил траву — но завтра вновь онаВ полях расстелется, свежа и зелена.Садовник обрубил деревья — через годИх ветви новые дают и цвет и плод.Когда корчуешь лес — не оставляй корней.На виселицу королей! Когда же наконец, о глупая земля,Возненавидишь ты и свергнешь короля?О, неужели я в народ мой не вольюНеисчерпаемую ненависть мою?Клокочет, как прибой, она в груди моей.На виселицу королей! Природа яд взяла, чтоб кровь его создать,Преступной подлостью его вскормила мать,В позоре он зачат, и жизнь его — позор,Чернеет воздух там, куда он кинет взор,Гниет земля, как труп, вокруг его костей.На виселицу королей! Война свирепствует во всех концах страны,Пылают города, деревни сожжены,От воплей в воздухе немолчный гул стоит, —Довольна жатвой смерть, один король не сыт —Виновник стольких бед, убийств и грабежей.На виселицу королей! Напрасно льешь ты кровь, о мой народ-герой!Корону с головы, и голову долой!Не то чудовище поднимется опять,Тогда придется все сначала начинать.Покуда время есть, о жертвах пожалей.На виселицу королей! Всем — наша дружба, всем — прощенье и привет.Одним лишь королям вовек прощенья нет.И если некому повесить их — добро!Я саблю отложу, оставлю я перо,Сам стану палачом, но только бы скорей!На виселицу королей! _________________* — Ламберг Франц Филипп (1791—1848) — граф, генерал австрийской армии. После роспуска венгерского парламента был назначен наместником в Венгрии и главнокомандующим венгерской армией; убит разгневанными массами.** — Латур Теодор Байе (1780—1848) — австрийский министр; повешен в Вене революционным народом в октябре 1848 г.

…И вот в сорок девятый годВступает Венгрия, в борьбе изнемогая.Зловещей тьмой закрытый небосводНе погасил звезды родного края.Пускай моя изранена рука —Она сжимает рукоять клинка.И каждый мой удар оставит след —Кровавую печать на много лет. Да будет этот след клеймом стыда.И пусть, когда настанет час великий —Последний час небесного суда, —На лбу злодея будет он уликой.Пусть, черные дела запечатлев,Он на убийц обрушит божий гнев,Чтоб не избегли справедливой карыТе, чьей рукой задушены мадьяры! Но мы суда господнего не ждем.Когда еще он будет — неизвестно.И столько раз мы слышали о том,Что милостив и благ отец небесный,Так бесконечна к нам его любовь,Что он простит проливших вашу кровь.И потому над бешеными псамиПоследний суд вершить мы будем сами!

Степная даль в пшенице золотой,Где марево колдует в летний знойИгрой туманных, призрачных картин!Вглядись в меня! Узнала? Я твой сын! Когда-то из-под этих тополейСмотрел я на летевших журавлей.В полете строясь римской цифрой пять,Они на юг летели зимовать. В то утро покидал я отчий дом,Слова прощанья лепеча с трудом,И вихрь унес с обрывками речейБлагословенье матери моей. Рождались годы, время шло вперед,И так же умирал за годом год.В телеге переменчивых удачЯ целый свет успел объехать вскачь. Крутая школа жизни — божий свет,Он потом пролитым моим согрет.Я исходил его, и путь тернистИ, как в пустыне, гол и каменист. Я это знаю, как никто другой.Как смерть, недаром горек опыт мой.Полынной мутью из его ковшаДавным-давно пропитана душа. Но все печали, всякая напасть,Вся боль тех лет теперь должны пропасть.Сюда приехал я, чтоб без следаИх смыть слезами счастья навсегда. О, где еще земля так хороша?Здесь мать кормила грудью малыша.И только на родимой сторонеСмеется, словно сыну, солнце мне.

Знаешь, милый друг Петефи,Я нисколько не боюсь,Что тебе отдавит плечиСчастья непосильный груз! Подарило тебе счастьеЭту лирочку одну,Чтоб выманивал ты песни,Щекоча ее струну. Если б из страны волшебнойГолос феи прозвучал:«Ну, сынок, чего ты хочешь?Чем бы ты владеть желал? Я сегодня буду щедрой…Слышишь? Песни и мечты —Все, что хочешь, станет явью,Если пожелаешь ты. Хочешь славы? Станут песниЧащей лавровых ветвей,Так, что и венец ПетраркиНе затмит твоих кудрей! Ведь Петрарка и ПетефиСделались почти родней,Уж они сумеют лаврыПоделить между собой! А богатства пожелаешь —Превратим любой твой стихВ жемчуга для украшеньяШпор и пуговиц твоих!» Ну? О чем она тоскуетИ болит, душа твоя?Друг! Откуда дует ветер —Ты не скроешь! Вижу я! Ты б сказал: «Прелестен жемчуг,Слава тоже хороша,Но, признаюсь откровенно,Не к тому лежит душа. Если, фея, ты желаешьМне доподлинных удач —Дай мне то, чем не владеютНи мудрец и ни богач. Словно две звезды в созвездье,С милой девушкою тойВ бесконечность мчаться вместе —Вот о чем горю мечтой! Дайте прутик, на которыйЯ б поймал, как птицелов,Эту птичку, это сердце,Этой девушки любовь!»

Все, что мог, я делал,Втайне мысль храня,Что она полюбитНаконец меня. Удержу не знал я, —Так, спалив амбар,Рвется вдаль по крышамГородской пожар. А теперь я слабымОгоньком костраПред шатром пастушьимТлею до утра. Был я водопадом,Рушился со скал.Мой обвал окрестностьГулом оглашал. А теперь я мирноОт цветка к цветкуИ от кочки к кочкеРучейком теку. Был я горной высью,Выступом скалы,Где в соседстве молнийЖили лишь орлы. Рощей стал теперь я,Где в тени ветвей,Исходя тоскою,Свищет соловей. Чем я только не был,Чем не стал потом!Девушке, однако,Это нипочем. Нет, довольно! Брошу!Дорога цена.Этих жертв не стоит,Может быть, она. О любовь, напрасноЦепи мне куешь!Пусть и золотые —Это цепи все ж. Я взлечу на крыльях,Цепи сброшу ниц,Так к себе свободаМанит без границ!

Всю дорогу к дому думал:«Что скажу я маме,Ведь ее, мою родную,Не видал годами? И какое слово дружбыВымолвлю сначала —Ей, которая мне люлькуПо ночам качала?» Сколько выдумок отличныхВ голове сменялось!И казалось — время медлит,Хоть телега мчалась. Я вошел. Навстречу мама!Не сказав ни слова,Я повис, как плод на веткеДерева родного.

Я твой и телом и душой,Страна родная.Кого любить, как не тебя!Люблю тебя я! Моя душа — высокий храм!Но даже душуТебе, отчизна, я отдамИ храм разрушу. Пусть из руин моей грудиЛетит моленье:«Дай, боже, родине моейБлагословенье!» Не буду громко повторятьМолитвы эти —Что ты дороже мне всегоНа белом свете. Вслед за тобой я — тайный друг —Иду не тенью:Иду всегда — и в ясный день,И в черный день я! Он меркнет, день; все гуще теньИ мгла ночная.И по тебе растет печаль,Страна родная. Иду к приверженцам твоим…Там, за бокалом,Мы молимся, чтоб вновь заряТвоя сверкала. Я пью вино. Горчит оно,Но пью до дна я —Мои в нем слезы о тебе,Страна родная!

Что мне в романтизме ваших дебрей,Соснами поросшие Карпаты!Я дивлюсь вам, но любить не в силах,Редкий гость ваш, но не завсегдатай. Алфельд низменный — другое дело:Тут я дома, тут мое раздолье.Загляжусь в степную беспредельность,Вырываюсь, как орел, на волю. Мысленно парю под облакамиНад смеющимся, цветущим краем.Колосятся нивы, версты пастбищТянутся меж Тисой и Дунаем. Звякая подвесками на шее,Средь степных миражей скот пасется.Днем с мычаньем обступает стадоВодопойный желоб у колодца. Табуны галопом мчатся. ВетерВбок относит топот лошадиный.Гикают табунщики, пугаяХлопаньем арапников равнину. За двором качает ветер ниву,Как ребенка на руках, и всюду,Где ни встретишь одинокий хутор,Тонет он средь моря изумруда. Утки залетают вечерамиИз окрестностей, кишащих птицей.Сядут в заводь и взлетают в страхе,Лишь тростник вдали зашевелится. В стороне корчма с кривой трубою,Вся облупленная по фасаду.Здесь, спеша на ярмарку в местечко,Смачивают горло конокрады. Ястреб в чаще ивняка гнездитсяБлиз корчмы, где дыни на баштане.Тут от сорванцов-ребят подальшеИ для выводка его сохранней. В ивняке потемки и прохлада,Разрослась трава, цветет татарник.Изомлев до одури на солнце,Ящерицы прячутся в кустарник. А где небо сходится с землею,Несколько туманных, стертых линий.То верхи церковных колоколенИ садов фруктовых в дымке синей. Алфельд! Ты красив, здесь я родился,Здесь меня качали в колыбели.Стань мне в будущем моей могилойУ последней и конечной цели!

Сударь, стойте, удостойтеХоть лучом внимания!Почему вы так скупитесьНа свое сияние? Каждый божий день плететесьНадо мной по небу вы,Почему ж в моей каморкеВы ни разу не были? В ней темно, как будто… Тьфу ты —Чуть не ляпнул лишнего!Заглянули б на минутуИ обратно вышли бы! Я поэт и существуюНа стихотворения,И поэтому живу яВ жутком помещении! Знаете! Когда-то самиВы на лире тренькалиВ дни, пока был Зевс не сброшенС неба в зад коленкою! Умоляю вас, коллега,Быть ко мне гуманнееИ отныне не скупитьсяНа свое сияние.

Ах, если б не носил я шапку,Скорей похожую на тряпку,Я был бы парень хоть куда,Я б кавалером был тогда! И если б третий год на светеНе щеголял в одном жилете,Я был бы парень хоть куда,Я б кавалером был тогда! И если б два пальто при этом —Одно зимой, другое летом,Я был бы парень хоть куда,Я б кавалером был тогда! И если б у штанов проклятыхНе бахрома, не зад в заплатах,Я был бы парень хоть куда,Я б кавалером был тогда! И если б мне ботинки тожеИз новой и хорошей кожи,Я был бы парень хоть куда,Я б кавалером был тогда! И если б эти «если», «если»Подохли все и не воскресли,Я стал бы парнем хоть куда,Я б кавалером стал тогда!

Если девушки не любят,Выпей, брат, —И приснится, что пленяешьВсех подряд. Если денег нет в кармане,Выпей, брат, —И приснится, будто царскиТы богат. Если горе навалилось,Выпей, брат, —И, как дым, твои печалиУлетят. Я всего лишен, зато яГорем сыт, —Горе горькое мне втроеПить велит.

Поп-кальвинист на белом свете жил,А с тем попом Чоконаи дружил.Однажды, в путь пустясь из ДебреценаИ навестивши друга невзначай,«Дай горло промочить», — сказал смиренноЧоконаи Витез Михай. «Вино найдем! Как ты подумать мог,Чтобы для друга моего глотокВина в моем подвале не нашелся!Ты только пей да кружку подставляй», —Так поп сказал, и с ним в подвал поплелсяЧоконаи Витез Михай. «Ну, пить так пить!» — воскликнул щедрый поп.Взмахнул рукой, из бочки пробку — хлоп!«Я кран забыл! Я стал совсем болваном! —Вдруг он вскричал. — Ни мига не теряй!Беги наверх!» И побежал за краномЧоконаи Витез Михай. Ладонью поп отверстие зажал,И крана он в большом волненье ждал,Но крана нет. И поп ворчал, сердился:«Исчез! Пропал! Такого посылай!К какому дьяволу он провалился,Чоконаи Витез Михай?» Ждать больше нет терпенья. Решено.Поп бросил бочку (вытекло вино),В дом поднялся, все осмотрел там грозно.Нет никого. Сиди да поджидай.Вернулся вечером, и очень поздно,Чоконаи Витез Михай. А дело было, скажем прямо, в том,Что, кран ища, обшарил он весь дом,Все перерыл с усердьем неустанным,Но не нашел. Где хочешь доставай!Решил к соседям забежать за краномЧоконаи Витез Михай. А у соседей пир. Едва вошел,Уже его зовут, ведут за стол.И за едой, средь щедрых возлияний,Хватив вина хмельного через край,Не вспомнил о попе, забыл о кранеЧоконаи Витез Михай.

Моя любовь не соловьиный скит,Где с пеньем пробуждаются от сна,Пока земля наполовину спит,От поцелуев солнечных красна. Моя любовь не тихий пруд лесной,Где плещут отраженья лебедейИ, выгибая шеи пред луной,Проходят вплавь, раскланиваясь с ней. Моя любовь не сладость старшинстваВ укромном доме средь густых ракит,Где безмятежность, дому голова,По-матерински радость-дочь растит. Моя любовь дремучий темный лес,Где проходимцем ревность залеглаИ безнадежность, как головорез,С кинжалом караулит у ствола.

Бушующее море,С землей и небом споря,Любовь уж больше волн не мечет в небосвод,Но тихо задремала,Как море после шквала,Как после слез покой у крошек настает. Она плывет не глядя.Ее зеркальной гладьюУносит в даль надежд качанье челнока,И песнью соловьинойС береговой плотиныЕй будущее шлет привет издалека.

Известно: ребятишкам все забава…Народы тоже ведь детьми когда-то были —Их тешили блестящие игрушки,Короны, троны, мантии манили.Возьмут глупца, ведут, ликуя, к трону:Вот и король! На короле — корона! Вот королевства! Вот высоты власти!Как кружат голову они. Похоже,Что короли и в самом деле верят,Что правят нами милостию божьей.Нет, заблуждаетесь! Ошиблись, господа, вы!Вы куклами лишь были для забавы! Мир совершеннолетним стал отныне,Мужчине не до кукол в самом деле!Эй, короли, долой с пурпурных кресел!Не ждите, чтоб и головы слетелиВслед за короной, если мы восстанем.А вы дождетесь! Мы шутить не станем! Так будет! Меч, что с плеч Луи КапетаСнес голову на рынке средь Парижа,Не первая ли молния грядущихВеликих гроз, которые я вижуНад каждой кровлей царственного дома?Не первый грохот этого я грома! Земля сплошною сделается чащей,Все короли в зверьков там превратятся,И будем мы в свирепом наслажденье,Садя в них пули, как за дичью, гнатьсяИ кровью их писать в небесной сини:«Мир не дитя! Он зрелый муж отныне!»

Что вы лаетесь, собаки?Не боюсь! Умерьте злость!В глотку вам, чтоб подавились,Суну крепкую я кость.Не тепличный я цветочек,Вам меня не срезать, нет!Я безудержной природыДикий, вольный первоцвет! А поэзию не розгойВтолковал мне педагог —Этих самых школьных правилЯ всегда терпеть не мог.Лишь боящийся свободыВечно в правила одет.Я безудержной природыДикий, вольный первоцвет. Не для мнительных ничтожествРасцветать решил я тут —Ваши слабые желудкиВам покоя не дают.Аромат мой для здоровых,Добрый люд мне шлет привет.Я безудержной природыДикий, вольный первоцвет. И поэтому вы большеНе кажитесь на порог —Это будет все равно чтоОб стену метать горох.А начнете задираться,Не смолчу я вам в ответ.Я безудержной природыВольный, дикий первоцвет.

Он хозяин славный,Только вот беда,Что в кармане денегНету никогда. У него родитсяВ поле хлеб густой.Хлеб он возит в город,Но… карман пустой. Он в корчме не спросит:«Эй, вина подать!»Янош трезв. И все жеДенег не видать. Впрочем, как сберечь их,Коль его женаС молодым работникомОчень уж нежна?

Вот снова небо в тучахНад родиной моей…Быть буре? Ну так что же!Душа готова к ней. Моя устала лира,Ей хочется молчать.Давно уж этим струнамНаскучило звучать. А там в углу палаш мойВ обиде на меня:Ужель в ножны уложенДо Судного он дня?

Хотел ты, добрый мой отец,Чтоб делом я твоим занялся,Чтоб стал, как ты, я мясником,А я — поэтом оказался. Ты бьешь скотину топором —Пером я бью людей обычно.А в общем, это все равно,И только в именах различье.

Тебе, дорогая отчизна,Хозяйкою быть не дано:Обуглилось снизу жаркое,А сверху — сырое оно. Счастливцы живут в изобилье —Объелись и все-таки жрут,А бедные дети отчизныВ то время от голода мрут!

Как таят от взоров первую влюбленность,Прячут горы эту бедную лачугу.Не боится бурь соломенная крыша,Хоть бы ураган шумел на всю округу. Шелестящий лес соломенную крышуПриодел сквозною кружевною тенью.Щелканье скворцов доносится из чащи,Горлинки воркуют около строенья. Пенистый ручей проносится скачкамиС быстротой оленей, чующих облаву.В зеркало ручья, как девушки-кокетки,Смотрятся цветы речные и купавы. К ним летят и льнут поклонники роями —Пчелы из лесных своих уединений,Пьют блаженства миг и, поплатившись жизнью,Падают, напившись до изнеможенья. Это видит ветер и бросает в водуТонущей пчеле сухой листок осины.Только бы ей влезть в спасательную лодку,Солнце ей обсушит крылышки и спину. А на холм коза с набухшими сосцамиЗавела козлят под самый купол неба.Козье молоко да свежий мед пчелиный —Вот что здешним людям нужно на потребу. И скворцы свистят, и горлинки воркуют,Не боясь сетей и козней птицелова.Слишком дорожат свободою в лачуге,Чтоб ее лишать кого-нибудь другого. Здесь ни рабства нет, ни барского бесчинства,Только временами в виде исключеньяМолния сверкнет да гром повысит голосИ во всех вселяет вмиг благословенье. Милостив господь и долго зла не помнит —Затыкает глотки облакам-задирам,И опять смеется небо, и улыбкойРадуга сияет над ожившим миром. ______________Керени Фридеш (1822—1852), Томпа Михай (1817— 1868) — поэты, друзья Петефи

Толкуйте! Этот вздорНе стоит возраженья,Что будто раб землиМое воображенье!Нет! По земле идетОно куда угодноИ сходит в недра недрПривольно и свободно,И в глубину глубин,Как водолаз, ныряет,А глубже, чем сердца,Бездн в мире не бывает! Но крикну я: «Взлети!»И вот оно, чудесней,Чем жаворонок сам,Взлетает к небу с песней!Стремительных орловВ единое мгновеньеСпособно перегнатьМое воображенье.И отстают орлы,За ним не в силах гнаться,А там оно летит,Где только тучи мчатся.Но между туч емуНеинтересно, тесно.И вот летит оноПод самый свод небесный.И если в этот часЛик солнечный затмится,Взглянуть в погасший ликВоображенье мчится.Один лишь бросит взгляд —И кончится затменье,И солнцу свет вернетМое воображенье.Но даже и тогдаОно не отдыхает.До самых дальних звездТогда оно взлетает.И, вырвавшись за граньГосподнего творенья,Там новый мир создастМое воображенье!

Сударь! Есть, как вам известно,У меня черта дурная:Господу и человекуПравду я в глаза бросаю! Сударь, вы не бог небесный,И не великан вы даже, —Почему же мне всю правдуВам не высказать тотчас же? Сударь! Все-таки должна жеБыть душа в груди поэта!Вам же, как я вижу, губкаВсунута в пространство это! Сударь! Губка не пылает,Искр от губки не бывает,И кремнем из этой губкиПламя тщетно высекают. Сударь! Если бы не знал яВас как горе-виршеплета,Я бы думал, что вы, сударь,Asinus ad liram* — вот кто! Сударь! Ваш отец — сапожникНе последний в Кечкемете…Почему ж трудом отцовскимНе хотят заняться дети?! ________________* — Осел относительно поэзии (лат.).

В сто образов я облекаю любовь,Сто раз тебя вижу другой;Ты остров, и страсть омывает мояТебя сумасшедшей рекой. Другой раз ты — сладкая, милая ты,Как храм над моленьем моим;Любовь моя тянется темным плющомВсе выше по стенам твоим. Вдруг вижу — богатая путница ты,И готова любовь на разбой;И вдруг уже нищенкой просит она,В пыль униженно став пред тобой. Ты Карпаты, я тучей стану на них,Твое сердце штурмую, как гром;Станешь розовый куст — вокруг твоих розСоловьем распоюсь над кустом. Пусть меняется так любовь моя, ноНе слабеет — вечно живая она;Пусть тиха иногда, тиха, как река, —Поищи, не найдешь ее дна!