Покаяться или раскаяться

в соавторстве с Мелькор
Часть 1
 
 
— Ты ещё не была на исповеди?
 
— Нет.
 
— Обязательно нужно сходить перед праздником. Уже мало времени осталось.
 
Такой диалог, как ритуал, был у Люси с матерью перед каждым большим православным праздником. Нет, не была мама очень набожной, но в церковь ходила часто и прислушивалась к рекомендациям священника. А вот у Люси своеобразное отношение к церкви. Она считала себя верующей, но не религиозной.
 
Вот и теперь, как обычно, слегка кивнула маме, зная, что не соглашается с советом, а просто показывая, что слышит. Не пойдёт она на исповедь. Не видит смысла. Люся, конечно, не святая: и грешит, и поступки нехорошие делает, и мысли неправедные у неё часто мелькают (да вот хоть сейчас, например), но это только её дело и Бога. А посредников ей не нужно, да и Богу тоже не нужно. Он прекрасно знает все её грехи и прегрешения, и уж тем более ему известно, что у неё в душе: о чем пожалела, что совершила, о чем раскаялась, а что не считает для себя грехом.
 
А денёк выдался жарким и душным. И после прощания с мамой, которая поспешила по своим делам, дойдя до скверика, Люся опустилась на скамейку под раскидистым каштаном, окунувшись в спасительную прохладу тени старого дерева, словно оазис среди пустыни, который дарит свежесть и отдых. Как-то странно даже, что скамейка пустовала, ведь все остальные были заняты мамами с колясками и детками, которым и жара была нипочём: они носились по тропинкам, бегали по газонам и между деревьев, баловались возле небольшого фонтанчика, радуясь брызгам.
 
Люся слегка улыбалась, наблюдая за детворой, и опять вспомнила разговор с мамой… Что-то не давало покоя, тревожило. Повернула голову в сторону — там виднелись купола собора, сверкавшие позолотой очень ярко в солнечный день. «Покайтесь в грехах, очистите душу свою!» — в голове послышался призыв какого-то священника. Врезалось в память именно словом «покайтесь».
 
Покаяться — признаться в своих грехах перед кем-то, привселюдно. А что это даст душе, если человек кается только потому, что так надо? Это как игра: купил временно возможность погрешить до следующего покаяния. А потом опять пришел — скинул груз, откупился и пошел дальше так же грешить. Напоминает маму и маленького ребёнка: напакостил, а после расплакался со слезами-соплями: «Я больше не буду!» Естественно, мама простила, прекрасно зная, что как раз таки будет. Как-то несолидно взрослой женщине быть таким малышом. Да и слово «покайся» у Люси тесно ассоциируется с позорным столбом, возле которого грешник на коленях признаётся в содеянном, на огромной площади среди большущей толпы людей, смотрящих на него с осуждением и жалостью. Бр-р-р!
 
Не каждый может говорить о своём сокровенном перед толпой, не каждый может перед чужими людьми откровенничать. Для Люси это нонсенс, не в её характере и не в её понимании. Для неё её поступки, это ЕЁ поступки, грехи тоже ЕЁ. И нечего хвастаться перед другими, а тем более показательно рвать на себе волосы и причитать, как она ошибалась и как она теперь кается. Вот не верится таким спектаклям Люсе. Это, в подавляющем большинстве, только про людское око.
 
Очень много тех, кто кается для галочки, а раскаяния в душе настоящего и нет. Тот, кто действительно раскаялся, он раскаялся внутри, сам для себя понял и принял решение — никогда больше такого не повторить и, по возможности, исправить содеянное. Вот это искренне: не показуха, не игра, не обман себя и Бога. И неважно, рассказал он кому-то о своём раскаянии или нет, он принял для себя решение — вот такое считается.
 
Люся вздохнула, грустно проводила взглядом женщин, уводящих своих чад домой, поднялась со скамейки и медленно направилась мимо церкви домой, где её ждала жизнь обычной земной женщины — слегка грешницы.
 
Но вдруг она остановилась, так как невольно стала свидетельницей одной не очень приятной сцены. Так получилось, что перед ней шла одна женщина, держа за руку говорливого неугомонного малыша. Люся знала эту женщину, правда, они не водили дружбы, но всем в небольшом городке было известно, что от Валентины ушёл муж к пышногрудой красавице Светке, а Валю бросил одну с трёхлетним Славиком.
 
— Ма-ам, — тянул малыш, — гьиде нась папа?
 
— Папа уехал, сынок, уехал далеко и надолго, чтобы заработать для нас денег. Вот тот трактор на прошлой неделе мы купили за денежки, которые он нам прислал.
 
— Не ха-ацю тьляктоль, ха-цю па-апу, — капризничал малыш.
 
— Если будешь себя хорошо вести, будет папа! — строго сказала Валентина. — А будешь капризничать, то ни трактора, ни конфет не получишь!
 
— Я больсе не бьу-уду…
 
Яркой вспышкой в голове появилась мысль: «Ложь — плохо, а ложь во благо? А если правда утаивается ради спокойствия? Это эгоизм или забота?»
 
Люся развернулась и быстро пошла обратно. Почему-то сердце выскакивало, как после долгой пробежки. Набравшись решимости, она уверенно вошла в открытые настежь ворота храма, с чётким намерением пообщаться со священником. Не на исповеди, а просто поговорить.
 
 
 
 
Часть 2
 
 
 
Храм встретил Люсю прохладой и приятным полумраком, что лился сквозь витражные окна. Сегодня был будний день, поэтому людей там не наблюдалось. Тишина и покой захватили женщину в свои объятья, даруя умиротворение. Это было очень неожиданно. Люся разглядывала иконы на стенах, алтари, возле которых стояли свечи, и даже не заметила, как к ней подошёл высокий худощавый молодой человек в чёрной рясе.
 
— Доброго дня! Мир Вам и пусть хранит Вас Господь! — произнёс он тихим мягким баритоном.
 
Женщина вздрогнула от неожиданности и кивнула:
 
— Здравствуйте!
 
— Что привело Вас в Храм? Я могу чем-то помочь? — спросил священник, глядя на женщину тёплым добрым взглядом синих глаз.
 
— Мне нужно поговорить... — начала Люся.
 
— Вы пришли на исповедь? — участливо поинтересовался служитель церкви.
 
Женщина отрицательно покачала головой:
 
— Нет! Я хочу просто поговорить!
 
Священник пожал плечами:
 
— Что ж, пройдёмте.
 
Он указал Люсе идти вперёд, и они прошли в небольшое помещение: маленькую комнатку, посреди которой стоял небольшой аналой, застеленный жёлтой парчой, с вышитыми на ней символами церкви, где лежали позолоченный крест и библия. Стены кельи украшала роспись с библейскими мотивами: фрагменты нагорной проповеди. В углу стояла небольшая деревянная лавочка, где лежали две серых подушки.
 
— Присаживайтесь, — священник указал на место для сиденья. — Итак, о чём Вы хотели поговорить?
 
— Скажите, ведь святое писание осуждает ложь во всех её проявлениях? — спросила Люся, удобно разместившись на лавке.
 
— Истинно так, - кивнул священник.
 
— А если это вынужденная ложь? Ложь во благо? — продолжала женщина.
 
— Всё равно это ложь, — губы мужчины тронула лёгкая улыбка. — Неважно, в какой форме она, суть её не меняется.
 
— Тогда, что бы Вы посоветовали сказать в таком случае?.. — Люся рассказала священнику об услышанном разговоре между Валентиной и её сыном. — Вы считаете, что ребёнку было бы полезнее выкатить всю правду? — задала она вопрос, когда её рассказ подходил к концу.
 
— Хмм... — мужчина взял себя за бритый подбородок. Такому факту Люся удивилась с самого начала: этот священник был худой, бритый и коротко стриженный, совсем не похожий на тех служителей церкви, коих она видела раньше. — Всё равно это ложь. А Вы представьте, каково будет этому мальчику, когда он подрастёт и узнает правду, да ещё если узнает её от чужих людей. Это будет намного сильнее удар, чем рассказать ему правду сейчас, пока он ещё не так глубоко воспринимает действительность.
 
— Но ведь если рассказать ему правду сейчас, ребёнок почувствует себя ненужным, — это породит в нём комплексы! — воскликнула Люся.
 
— Правду можно тоже подавать по-разному, — спокойно ответил мужчина, — например, этом мальчику можно сказать, что папа его любит, но у него нет возможности видеться и жить с ними, так сложились обстоятельства. Что папе сейчас хорошо в другом месте, но в сердце у него всегда живёт его сын. И в этом не будет ни капли лжи, ибо родители, какими бы плохими они ни были, всегда любят своих детей, даже не зная об этом.
 
Выслушав священника, Люся задумалась, но ненадолго, ибо не хотела задерживать этого странного, непохожего на виденных ею раньше служителей церкви. Поэтому она решилась задать следующий вопрос:
 
— А скажите, чем покаяние отличается от раскаяния?
 
— Раскаяние — это внутреннее искреннее сожаление о своих поступках и делах, а покаяние — это глубокое раскаяние, когда человеку просто необходимо поделиться им с остальными.
 
— А если человек не раскаялся в душе, но хочет выглядеть хорошим и делает вид, что приходит к покаянию? Это же ложь! — возмущённо проговорила Люся. — А церковь призывает к этому!
 
— Почему? — улыбнулся мужчина. — Церковь никого ни к чему не обязывает: тут происходит всё только с воли самих прихожан. Ведь если человек признаётся в своих грехах на люди, он сам себя хоть немного да освобождает от них. Проговаривая вслух, мы избавляемся от тяжкой ноши внутри нас, которая разрушает нашу душу. Чем искреннее наше покаяние и раскаяние, тем легче нам самим. Мы сами очищаем себя, не Бог. А очистившись от грязи в душе, мы сами придём к Господу, ибо иного пути у нас не будет.
 
— Вот как... — протянула Люся.
 
— Вот у Вас есть что-то, что мучит, но Вам стыдно в этом признаться близким и окружающим? — в синих глазах плясали лучики — отражение лучей солнца, проникающих в комнатку сквозь маленькое, будто голубиное, окошко.
 
— Пожалуй, да, — уверенно кивнула женщина.
 
— Тогда поделитесь, и Вам станет легче.
 
— Я работаю менеджером по персоналу в одной фирме. И вот недавно у нас появилась очень хорошая вакансия, я обещала придержать её для моей знакомой, но так получилось, что отдала человеку, который мне выгоднее, ибо у него есть связи. Знакомой, конечно, эта работа была нужнее, но я поддалась меркантильным стремлениям... И... — женщина тяжело вздохнула. — А ещё... Я изменила своему мужу... Это была случайность, наваждение, я люблю своего супруга, но мой любовник... он... истинный искуситель. Теперь мне стыдно смотреть в глаза любимому. У меня в душе и наслаждение, ибо встреча с другим мужчиной была приятной, и сомнение, и сумбур... Я грешна. Но я не знаю, что с этим делать...
 
— Ничего. Все мы грешны, отпустите себя, но просто постарайтесь так больше не делать. Не совершать поступков, которые приводят к душевной боли.
 
— Вам легко говорить, — грустно улыбнулась Люся, — ведь Вы так молоды, да ещё и священник. Поди, и женщину ещё не знали, и нагрешить не успели...
 
Мужчина лишь грустно усмехнулся:
 
— Внешность часто бывает обманчивой. Несмотря на юный возраст, у меня полно грехов.
 
— Поругались с мамой? — съехидничала Люся.
 
— В моей жизни было много женщин, — сказал священник, — а сейчас я раскаиваюсь в том, что не берёг себя, растрачивая направо и налево, не хранил чистоту. Но я верю, что ещё не поздно исправиться.
 
— Да ладно, тоже мне грех, Вы молоды, это простительно.
 
— А ещё... — мужчина запнулся. — Я убивал.
 
От этих слов Люся вздрогнула.
 
— Да. У меня была такая работа, где приходилось совершать подобные поступки. Не часто, конечно же... но... И я тоже горько раскаиваюсь сейчас в том, что выбрал именно такую профессию. И этот грех сложнее исправить, но я верю и делаю всё возможное, чтобы моё покаяние было не только на словах...
 
— Ох... — выдавила из себя озадаченная женщина, а потом, посмотрев с грустью, продолжила:
 
— Раз есть такая профессия, то и такую работу нужно кому-то делать. А вы избавили кого-то другого, взяв эти обязанности на себя. Значит, вы спасли от греха других людей. Думаю, что это обязательно должно кем-то там, — женщина подняла руку, показывая на небо, — учитываться.
 
— Я раскаиваюсь искренне, не за какие-то блага или прощение. Если мне суждено наказание, я его приму. — Священник тяжко вздохнул. — Вам легче? — вновь прозвучал вопрос мужчины, который пытался перевести тему.
 
— Вы знаете, да, — кивнула Люся. — Легче. И Вы подали мне хорошую пищу для размышлений.
 
— Рад, если смог Вам помочь, — кивнул мужчина.
 
— Мне нужно идти, — вдруг заторопилась Люся.
 
— Конечно, выход сами найдёте?
 
— Да-да.
 
Женщина направилась к выходу и торопливым шагом покинула Храм. Священник же, оставшись один в комнатке для исповедей, недолго пребывал там в одиночестве. На пороге возник другой служитель церкви, наряд которого говорил о его высоком положении в этой иерархии.
 
— Что ты! — прикрикнул он на нашего знакомца. — Опять примеряешь на себя рясу?! А в послушниках походить? А в семинарию поступить?
 
— Знаете, Отче, — тихо произнёс мужчина, — я понял, что ряса мне всё-таки мала...