Бениньи

На Сан-Марко нет голубей — Сан-Марко подтоплено водой, в которой мочат коленки толстые альбатросы. Туристы толпятся на экспромтных мостках. Задирают головы то на Дворец дожей, то на Башню часов. Прицокивают. Пытаются кормить альбатросов булками. Мы с подругой тоже задираем, прицокиваем, пытаемся.
 
— Который раз здесь — но как впервые, — говорит подруга.
 
Я впервые. Мне немного больно дышать — настолько чудесна Венеция: сырая, дряхлая, акварельная, серая и розовая, узкая и путаная, хвастающаяся компактными антикварными лавками и помпезными лакированными гондолами.
 
На гондолу жалко восьмидесяти евро. Да и зябко: моросит и поддувает. Потому покупаем билеты на речной автобус. Входную дверцу клинит, на помощь тощему автобусному пажику приходит корпулентный капитан. Он очень по-русски бьёт дверцу ногой — та закрывается. Куда-то плывём. Я неустанно прицеливаюсь и неустанно нажимаю кнопку фотоаппарата. Едва не роняю его за борт — восторг зашкаливает, руки трясутся. Блёклое небо, шаткие причалы, узорные крыши, запах водорослей... Нельзя сфотографировать запах водорослей, как ни старайся.
 
Подруга трещит про эндемичное заведение, в котором гондольеры в шесть утра пьют кофе.
 
— Кофе мы уже пили — и до шести утра мы сдохнем от голода, — отвечаю я, — давай пообедаем без гондольеров. Можно эндемично без гондольеров?
 
Подруга сияет:
 
— Ещё как можно! Траттория "Три арки", там только местные едят, и там такая лазанья, что за неё можно душу продать.
 
Приплываем продавать душу. Подруга бодро прёт по набережной, порой сворачивая туда и сюда, — и вскоре мы останавливаемся перед искомой тратторией.
 
— Ну ты даёшь, — восхищаюсь я, — не девка, а робот-навигатор; я бы точно заблудилась!
 
Внутри тепло, аскетично и опрятно. Плюхаемся за шаткий столик, подзываем официанта. Подруга шепчет:
 
— Это же Бениньи! Ну вылитый Роберто Бениньи!
 
— Да, — изумлённо соглашаюсь я, вспоминая старую трагикомедию "Жизнь прекрасна", где Бениньи выступил и режиссёром, и исполнителем главной мужской роли. Фильм меня потряс — главным образом благодаря мастерству сутулого, нелепого, но невероятно талантливого и пластичного актёра, который сейчас услужливо наклонился к нашему столу, навострив золотистый карандашик.
 
— Вам говорили, что вы похожи на Бениньи? — спрашивает подруга у официанта.
 
— О, да! Иногда я думаю — я и есть Роберто, но я не Роберто, я Марио, наша лазанья великолепна, попробуйте граппу, наша граппа — самая лучшая в Венеции! — официант тараторит, жестикулирует, блестит агатовыми глазами; его неправильный английский очарователен.
 
Мы заказываем и лазанью, и граппу, и пиццу с прошутто, и белое домашнее вино. Всё оказывается лучшим в Венеции, как и обещал официант. Особенно лазанья.
 
— Гарфилда бы сюда, — говорю я, посыпая лазанью пармезаном.
 
Марио-Роберто, заслышав про Гарфилда, пронзительно мяучит из-за стойки.
 
Объевшись, мы просим счёт. Официант приносит его, напяливши на физиономию очень венецианскую кошачью маску, украшенную стразами да перьями. Где он её сымпровизировал — Бог его знает. Мы хохочем.
 
— Только для вас, синьоры, только сегодня: Гарфилд Бениньи! — торжественно объявляет официант.
 
— Можно взять с собой это? Как сувенир? — спрашиваю я, кивая на упаковку хлебных палочек, выглядывающую из настольной вазочки.
 
— Для альбатросов, что ли? — весело шипит подруга.
 
— Для детей, — шиплю я в ответ, — красивые обёртки, вон, даже и флаги итальянские имеются.
 
Подруга трогает официанта за рукав:
 
— Представляете, у этой стройной женщины в России осталось шестеро голодных детей — ей надо много таких сувениров! Шесть штук таких сувениров!
 
Гарфилд сдёргивает маску и восклицает:
 
— Правда?!
 
— Правда. — подтверждаю я и толкаю подругу в бок: — Совсем сдурела?
 
Гарфилд Бениньи тем временем театрально рыдает:
 
— У моей жены двое... но она... она похожа на кресло! — и он рисует в воздухе нечто квадратное. — А вы, вы!..
 
И внезапно он рвёт счёт, падает на колени и целует мне руку — тем самым копируя настоящего Бениньи, выигравшего гран-при в Каннах. Я ощущаю себя Мартином Скорсезе. Мэтром и гигантом. Нисколько не похожим на кресло. Кругом аплодируют и улюлюкают местные жители. Но Марио этого мало — он вскакивает, несётся в подсобку и вскоре швыряет на наш столик примерно семьдесят упаковок хлебных палочек. Местные продолжают ликовать и хохотать — нам впору раскланиваться и выходить на бис. Уно, дуэ и трэ.
 
Старательно — уно, дуэ, трэ, куатро, чинкуэ, сэй — отсчитываем сувенирную продукцию. Просим новый счёт. Радуемся тому, что нам простили спиртные напитки. Обнимаемся с Бениньи.
 
Темнеет. Бредём по какой-то улочке по направлению к отелю и улыбаемся — пока подруга не начинает хмуриться и вчитываться в указатели.
 
— Ты меня сглазила, — укоряет она, — робот, навигатор... Вообще не понимаю, где мы.
 
Город обступает нас каменными стенами, становится тесен в плечах. Фонари тусклы. Магазинчики уже закрыты — но в витринах скалятся бледно подсвеченные чумные маски. Веет мистической жутью. Спасения нет.
 
— Венеция — маленький город, — неуверенно бормочу я, — мы не можем навсегда потеряться. Да и всякие Бауты померли давно.
 
— Как знать, — ёжится подруга, — вдруг не померли?
 
Мы обе крупно вздрагиваем, когда в переулке раздаются шаги. Но шаги принадлежат не призраку, а современной респектабельной синьоре средних лет. Мы робко останавливаем её и мямлим про пьяцца Рома, а дальше мы как-нибудь сами, уно и дуэ...
 
Синьора доброжелательно и подробно расписывает путь до дальше сами, а потом внезапно откровенничает, что неделю назад она стала бабушкой: дочка родила внука, он такой крупный и кудрявый, он чудо.
 
— Жизнь прекрасна, — улыбаюсь я.
 
— Да, — подтверждает синьора. Слабый фонарный свет нежно акцентируется на её морщинках.
 
 
В отеле мы скидываем ботинки, падаем на диванчик, стонем — кто так строит и пропади пропадом каблуки. Включаем телевизор — внутри телевизора Гермиона Грейнджер по-итальянски орёт на Рона Уизли. Это очень смешно. Мы чистим апельсин, наливаем в стаканы вино.
 
Я открываю ставни. Смотрю вверх. Невероятно, но в прогал между домами просачивается ополовиненная луна. Она похожа на сытое брюхо альбатроса. А длинные волнистые облака похожи на водоросли.
 
Дель арте.
 
Жизнь.
 
Жизнь прекрасна.