Бунка-Cан


ДР - Клиффорд Дональд Саймак

 
3 авг 2020ДР - Клиффорд Дональд Саймак
классный классик ( маст рид )
МАШИНА
( перевод Миньона Исламовна Яновская )
 
Он нашел эту штуковину в зарослях черники, когда бегал искать коров. Сквозь высокие тополя уже просачивались сумерки, и он не смог хорошенько ее разглядеть, да и нельзя ему было тратить много времени на то, чтобы рассматривать ее. Дядя Эб уже злился на него за то, что он упустил двух телок, и, если он станет их долго искать, дядя Эб обязательно опять возьмется за ремень, а с него на сегодня уже хватит. Его и так оставили без ужина потому, что он забыл сбегать к ручью за водой. А тетя Эм жучила его весь день за то, что он не умеет полоть огород.
— В жизни не видела такого никудышного мальчишки! — кричала она. Затем она стала выговаривать ему, что он мог бы, кажется, быть хоть немного благодарным, ведь они с дядей Эбом взяли его к себе и спасли от сиротской доли, так нет, какая там благодарность, от него одни лишь неприятности, да он еще и лентяйничает, и что только из него выйдет!
Он нашел обеих телок в самом конце выгона у ореховой рощи и побрел домой, гоня их перед собой и снова задумываясь о том, как бы убежать, хотя он и знал, что не убежит: ведь бежать-то ему некуда. С другой стороны, думал он, куда бы ни уйти, все лучше, чем оставаться здесь с тетей Эм и дядей Эбом, которые вовсе и не были ему дядей и тетей, а просто так взяли его к себе.
— Ну вот что, — сказал дядя Эб, когда он вошел в коровник, гоня перед собой обеих телок, — по твоей милости мне пришлось доить и за себя и за тебя, а все потому, что ты не сосчитал коров, как я тебе всегда велю. За это я тебя проучу — кончай всю дойку сам.
Джонни вытащил свою трехногую табуретку и ведро и стал доить коров, но коровы не давались да еще и капризничали, а рыжая корова лягнула Джонни и столкнула его в желоб, опрокинув ведро с молоком.
Тогда дядя Эб снял висевший за дверью ремень, дал Джонни парочку горячих, чтобы научить его быть поосторожнее и помнить, что молоко — это деньги.
Потом они пошли домой, и дядя Эб всю дорогу ворчал, что ребята не стоят хлопот, которые они причиняют, а тетя Эм встретила их у дверей и велела Джонни обязательно как следует вымыть ноги прежде, чем он ляжет спать, а то еще запачкает ее хорошие чистые простыни.
— Тетя Эм, — сказал Джонни, — я ужасно голоден.
— Ни кусочка, — ответила она, злобно стиснув губы. — Поголодаешь немного, может, не будешь тогда обо всем забывать.
— Только кусочек хлеба, — попросил Джонни, — без масла, без ничего. Только кусочек хлеба.
— Молодой человек, — сказал дядя Эб, — ты слышал, что сказала тебе тетя? Вымой ноги и отправляйся спать!
— Да как следует вымой! — прибавила тетя Эм.
Он вымыл ноги и пошел спать и, уже лежа в постели, вспомнил о том, что он увидел в зарослях черники, а еще он вспомнил, что никому не сказал об этом ни слова, не может он ничего сказать, когда дядя Эб и тетя Эм только и делают, что ругают его.
И тут он решил так им и не рассказывать о штуковине, которую нашел: ведь если он скажет, они отнимут ее у него, как всегда все отнимают. А если и не отнимут, то испортят ее, и он все равно никакого удовольствия не получит.
Единственной вещью, которая по-настоящему принадлежала ему, был старый перочинный ножик с обломанным кончиком маленького лезвия. Ничего на свете ему не хотелось так, как иметь новый ножик, но он знал, что об этом лучше и не заикаться. Как-то он было попробовал, и дядя Эб с тетей Эм шумели несколько дней, все говорили, какой он неблагодарный и жадный, и как они его подобрали на улице, а он все недоволен и хочет, чтобы они потратили деньги на перочинный ножик. Джонни очень расстроился, когда они сказали, что подобрали его на улице: он-то ведь знал, что никогда ни на какой улице не был.
Лежа в постели и глядя в окно на звезды, он задумался о том, какую же это штуковину он увидел в зарослях черники, и никак не мог вспомнить ее как следует, ведь он ее не очень-то разглядел, да и времени у него не было постоять и посмотреть как следует. Но почему-то она показалась ему странной, и чем больше он думал, тем больше ему хотелось получше ее разглядеть.
Завтра, подумал он, я хорошенько на нее погляжу, Как только выберусь туда завтра. Но затем он вспомнил, что завтра ему никак нельзя будет выбраться: после утренней уборки тетя Эм сразу же заставит его пойти полоть огород; она все время будет за ним следить, и ему не удастся сбегать туда.
Он все думал и думал, и наконец ему стало ясно, что если он хочет посмотреть на нее, то пойти ему надо сегодня ночью.
Он знал, что дядя Эб и тетя Эм спят, потому что они громко храпели. Спустясь с кровати, он накинул на себя рубашку и штанишки и крадучись пошел вниз по лестнице, стараясь не ступать на скрипучие доски. На кухне он влез на стол, чтобы дотянуться до коробка спичек, лежавшего на старой плите. Он взял горсть спичек, затем, подумав, положил их обратно, оставив себе только полдюжины. Тетя Эм может заметить, если он возьмет слишком много.
Трава на дворе была мокрая и холодная от росы, и, закатав брюки, чтобы они не намокли, он зашагал через выгон.
В лесу кое где водились привидения, но он не очень боялся, хотя никто не может идти по лесу ночью и совсем не бояться.
Дойдя до зарослей черники, он остановился и стал думать, как бы ему пробраться через них, чтобы не порвать в темноте одежду и не исцарапать босые ноги. И еще он подумал, лежит ли еще там штуковина, которую он видел, но сразу понял, что она еще там, от нее исходило какое-то чувство дружбы к нему, как будто она говорила, что она все еще тут и ему нечего бояться.
Ему было немножко не по себе: ведь он не привык к дружбе. Единственным его другом был Бенни Смит, они были с ним почти одногодки, но виделся он с Бенни только в школе, да и то не всегда: Бенни часто болел и подолгу оставался дома. А жил Бенни далеко, на другом конце школьного округа, и поэтому на каникулах он никогда с ним не встречался.
Теперь его глаза уже немного привыкли к темноте: ему показалось, что он может разглядеть контуры штуковины, которая лежит там, в чернике, и он старался понять, как это она может относиться к нему дружески: ведь он был твердо уверен, что это только вещь, а вовсе не живое существо. Если бы он думал, что она живая, он и вправду бы испугался.
Но от нее все еще исходили какие-то дружеские флюиды — чувство дружеского участия.
Тогда он, протянув руки вперед, попытался раздвинуть кусты, чтобы протиснуться и посмотреть, какая она. Если ему удастся подобраться к ней поближе, подумал он, то он сможет зажечь спички, которые лежат у него в кармане, и получше ее разглядеть.
— Стой, — сказало ему в два голоса чувство дружбы, и он остановился, хотя и не был уверен, что действительно услышал это слово.
— Не смотри на нас слишком близко, — сказало чувство дружбы, и Джонни немного разволновался, потому что он вовсе ни на что и не смотрел — во всяком случае, не слишком близко.
— Ладно, — сказал он. — Не буду на вас смотреть. — И подумал: уж не игра ли это такая, вроде пряток, как он играл в школе?
— Когда мы подружимся, — сказала штуковина Джонни, — мы сможем смотреть друг на друга, и тогда это уже будет неважно: ведь мы уже узнаем, какой каждый из нас внутри, и не будем обращать никакого внимания на то, какие мы снаружи.
Джонни подумал: какие же они, наверно, страшные на вид, если не хотят, чтобы он их видел!
И вдруг штуковина сказала:
— Мы покажемся тебе страшными. И ты нам кажешься страшным.
— Тогда, пожалуй, хорошо, что я ничего не вижу в темноте, — сказал Джонни.
— Разве ты не видишь в темноте? — спросила она, и Джонни ответил, что не видит, и тогда стало тихо, хотя Джонни слышал, как она удивляется, что он ничего не видит в темноте.
Затем она спросила, умеет ли он еще что-то делать, а он даже не понял, что она хочет сказать, и, наконец, она вроде решила, что он не умеет делать того, о чем она спросила.
— Ты боишься, — сказала штуковина. — Тебе незачем бояться нас.
Джонни объяснил, что их он не боится, кто бы они ни были, потому что они относятся к нему по-дружески, а боится он, что ему попадет, если дядя Эб и тетя Эм узнают, что он потихоньку убежал. Тогда они стали его расспрашивать о дяде Эбе и тете Эм. Он постарался объяснить им, но они вроде не поняли и, кажется, подумали, что он говорит о правительстве. Как он ни старался растолковать им, в чем дело, они так ничего и не поняли.
Наконец он вежливо, чтобы не обидеть их, сказал, что ему пора идти, и поскольку он пробыл здесь гораздо дольше, чем думал, ему пришлось бежать всю дорогу домой.
Добравшись до дому, он забрался в постель и все как будто сошло хорошо, но утром тетя Эм нашла у него в кармане спички и стала его ругать, говоря, что он мог поджечь сарай. Чтобы подкрепить свои слова делом, она отстегала его прутом; хотя он и старался держать себя как мужчина, она так больно его хлестала, что он запрыгал и закричал от боли.
Весь день он полол огород, а как только стемнело, пошел пригнать коров.
Коровы оказались неподалеку от черничника, но он твердо знал, что, даже если бы ему было и не по пути, он все равно пошел бы туда, — ведь он весь день помнил о дружбе, которую нашел там.
На этот раз было еще светло, только начинало смеркаться, и он увидел, что чем бы ни была эта штуковина, она не была живой, а всего лишь грудой металла, похожей па два блюдца, сложенные вместе, как раз с таким ободком посредине, какой получается, если сложить два блюдца донышками. Она была похожа на старый металл, который долго провалялся где-нибудь, местами же она была изъедена ржавчиной, как машина, долго простоявшая под открытым небом.
Она пробила довольно большую дорожку в зарослях черники и взрыла землю футов на двадцать; осматривая путь, по которому она попала сюда, Джонни заметил, что, падая, она сбила верхушку высокого тополя. Она заговорила с ним без слов, как и прошлой ночью, с тем же чувством дружбы и товарищества, хотя последнего слова Джонни даже и не знал: в школьных учебниках оно ему никогда не попадалось.
Она сказала:
— Теперь ты можешь на нас посмотреть. Посмотри на нас быстро и отвернись. Не смотри пристально. Быстренько взгляни и отвернись. Так ты к нам привыкнешь. Не сразу, понемножку.
— Где вы? — спросил Джонни.
— Здесь, — ответили оба голоса.
— Внутри? — спросил Джонни.
— Да, внутри, — ответили они.
— Тогда я не смогу вас увидеть, — сказал Джонни. — Я не могу увидеть вас сквозь металл.
— Он не может увидеть нас сквозь металл, — сказал один из них.
— Он не может видеть, когда уходит звезда, — сказал другой.
— Тогда он не может нас видеть, — проговорили они оба.
— Вы могли бы выйти, — сказал Джонни.
— Мы не можем выйти, — ответили они. — Если мы выйдем, мы умрем.
— Но тогда я никогда не смогу увидеть вас.
— Ты никогда не сможешь увидеть нас, Джонни.
Он стоял, чувствуя себя ужасно одиноким: ведь он никогда не сможет увидеть этих своих друзей.
— Мы не знаем, кто ты, — сказали они. — Расскажи нам о себе.
Они были так добры и дружелюбны, и он рассказал, что он сирота и его взяли к себе дядя Эб и тетя Эм и что они вовсе ему не дядя и не тетя. Он не рассказал им, как дядя Эб и тетя Эм обращаются с ним, как они его секут, ругают и отправляют спать без ужина, но это, как и все остальное, они могли понять сами, и теперь уже он почувствовал с их стороны не только дружбу и товарищество. Теперь это уже было сострадание и что-то вроде материнской любви.
— Он еще совсем малыш, — сказали они, разговаривая между собой.
Они потянулись к нему, обняли и крепко прижали его к себе, а Джонни, сам этого не сознавая, опустился на колени, протянул руки к тому, что лежало в помятых кустах, и заплакал, будто там было что-то такое, за что он мог крепко ухватиться, — утешение, которого у него никогда не было, к которому он так сильно стремился и которое наконец нашел. Его сердце выкрикнуло то, что он не мог произнести, — не высказанную им мольбу, — и они ответили ему:
— Нет, Джонни, мы не покинем тебя. Мы не можем покинуть тебя, Джонни.
— Обещаете? — спросил Джонни. Их голос прозвучал немного грустно:
— Нам незачем обещать это, Джонни. Наша машина сломалась, и починить ее мы не можем. Один из нас уже умирает, а другой тоже скоро умрет.
Джонни не поднимался с колен, слушая эти слова, которые западали ему в самую душу, и проникаясь их значением. Он не мог этого вынести: только что нашел себе друзей, а они умирают!
— Джонни, — сказали они.
— Да, — ответил Джонни, едва удерживаясь от слез.
— Ты не можешь поменяться с нами?
— Поменяться?
— Чтобы доказать свою дружбу. Ты нам что-нибудь дашь, и мы тебе что-нибудь дадим.
— Но…— сказал Джонни, — …но у меня ничего нет…
И вдруг он вспомнил, что есть. Ведь у него был перочинный ножик. Это было немного, лезвие у ножика было сломано, но он ничего больше не имел.
— Это замечательно, — сказали они. — Как раз то, что нам нужно. Положи его на землю, около машины.
Вынув ножик из кармана, он прислонил его к машине, и пока он смотрел на него, что-то случилось, но так быстро, что он и не заметил, как это вышло. Во всяком случае, ножика уже не было, а вместо него на земле лежало что-то другое.
— Спасибо, Джонни, — сказали они. — Ты молодец, что поменялся с нами.
Протянув руку, он взял вещь, которую они дали ему вместо ножика и которая даже в темноте сверкала скрытым огнем. Он стал поворачивать ее в руке и увидел, что это был какой-то драгоценный камень с множеством граней, который весь светился изнутри и горел разноцветными огнями.
Только заметив, как ярко светится этот камень, Джонни понял, что он оставался здесь очень долго и что уже совсем темно. Тогда он вскочил на ноги и побежал, далее не успев попрощаться.
Искать коров теперь уже было поздно, и он надеялся, что они отправились домой сами и ему удастся поравняться с ними и пригнать их в коровник. Он скажет дяде Эбу, что ему трудно было собрать их. Он скажет дяде Эбу, что обе телки вырвались за ограду и ему пришлось загонять их обратно. Он скажет дяде Эбу… он скажет… он скажет…
Он бежал задыхаясь, а сердце у него колотилось так, что оно прямо-таки трясло его. Всю дорогу его преследовал страх, страх из-за ужасного проступка, который он совершил, этого последнего, самого непростительного проступка после всех других, после того, как он не пошел к ручью за водой, прозевал вчера вечером двух телок, держал у себя в кармане спички.
Он не нашел коров по дороге: они были уже в коровнике, — и он понял, что они уже подоены и что он пробыл там гораздо дольше, чем ему казалось.
Поднимаясь в гору по дорожке, ведущей к дому, он весь трясся от страха. На кухне горел свет, и он знал, что они его ждут.
Он вошел на кухню. Они сидели у стола прямо напротив двери, ожидая его. Свет падал на их лица, и лица эти были жестокими, будто высеченными из камня.
Дядя Эб поднялся, высокий, чуть не до потолка, и на его руках с закатанными до локтя рукавами выпятились мускулы.
Он потянулся к Джонни. Джонни попытался увернуться, но дядя Эб схватил его за шею, сжал его горло пальцами, поднял его в воздух и стал трясти с безмолвной злобой.
— Я тебя проучу, — говорил дядя Эб, стиснув зубы, — я тебя проучу, я тебя проучу…
Что-то упало на пол и покатилось в угол, оставляя за собой огненный след.
Дядя Эб перестал его трясти, с минуту постоял, держа его за шею, а затем бросил его на пол.
— Это выпало из твоего кармана, — сказал дядя Эб. — Что это? Джонни попятился назад, мотнув головой.
Он не скажет, что это. Никогда не скажет Что бы ни делал с ним дядя Эб, он никогда не скажет.
Дядя Эб шагнул вперед, быстро нагнулся и поднял камень. Он отнес его обратно, положил на стол и стал разглядывать.
Тетя Эм нагнулась в своем кресле, чтобы поглядеть на него.
— Ну и ну! — сказала она.
С минуту они оба, нагнувшись, разглядывали камень. Глаза их горели, тела были напряжены, они тяжело дышали. Даже если бы в этот момент настал конец мира, они и то бы не заметили.
Затем они выпрямились и, обернувшись, посмотрели на Джонни. От камня они отвернулись, как будто он уже их не интересовал, как будто он сделал свое дело, а теперь уже потерял всякое значение. Что-то с ними случилось — нет, пожалуй, не случилось, а изменилось в них самих.
— Ты, небось, проголодался, — сказала Джонни тетя Эм. — Я разогрею тебе. ужин. Хочешь яиц?
Джонни, проглотив слюну, кивнул головой.
Дядя Эб сел, не обращая никакого внимания на камень.
— Знаешь что, — сказал он, — я тут на днях видел в городе большой складной ножик. Как раз такой, как тебе хотелось.
Но Джонни почти не слышал его слов. Он стоял и слушал — в дом входили дружба и любовь.
ГОРОД ( фрагмент )
( перевод Лев Львович Жданов,Ирина Семеновна Васильева )
 
От составителя
Перед вами предания, которые рассказывают Псы, когда ярко пылает огонь в очагах и дует северный ветер. Семьи собираются в кружок, и щенки тихо сидят и слушают, а потом рассказчика засыпают вопросами.
- А что такое Человек? — спрашивают они.
Или же:
— Что такое город?
Или:
— Что такое война?
Ни на один из этих вопросов нельзя дать удовлетворительный ответ. Есть предположения, гипотезы, есть много остроумных догадок, но положительных ответов нет.
Сколько сказителей вынуждены были прибегнуть к избитому объяснению: дескать, это все вымысел, на самом деле ни Человека, ни города никогда не существовало. И кто же ищет истины в обыкновенной сказке? Сказка должна быть увлекательной, и все тут.
Возможно, для щенков достаточно такого ответа, но мы не можем им довольствоваться. Потому что и в обыкновенных сказках сокрыто зерно истины.
Предлагаемый цикл из восьми преданий известен в устной передаче уже много столетий. Соотнести его начало с какими-либо исторически известными событиями не представляется возможным, и даже самое тщательное исследование не позволяет выявить те или иные стадии в его развитии. Не подлежит сомнению, что многократный пересказ должен был повлечь за собой стилизацию, однако проследить направление этой стилизации мы не можем.
О древности преданий и о том, что они, как утверждают некоторые авторы, не обязательно складывались Псами, говорит обилие темных мест — слов и выражений, (и, что хуже всего, идей), в которых нет, а возможно, никогда и не было никакого смысла. От тысячекратного повторения эти слова и выражения стали привычными, им даже приписывают некий смысл в контексте. Но мы не располагаем средствами, чтобы определить, приближаются ли эти предположительные трактовки хоть в какой-то мере к подлинному значению толкуемых слов.
Настоящее издание цикла не следует понимать как попытку включиться в многочисленные специальные дискуссии о том, существовал ли Человек на самом деле, о загадочном понятии «город», о различных толкованиях слова «война» и обо всех прочих вопросах, которые неизбежно будут сверлить мозг исследователя, вознамерившегося привязать предания к каким-либо историческим явлениям или фундаментальным истинам.
Единственная цель этого издания — представить полный и неискаженный текст преданий в их нынешнем виде. Комментарий к каждой главе призван только познакомить с основными гипотетическими положениями без попытки подвести читателя к тому или иному выводу. Тем, кто хочет более основательно разобраться в преданиях или высказанных по этому предмету точках зрения, мы рекомендуем обратиться к развернутым исследованиям, вышедшим из-под пера куда более компетентных Псов, чем составитель данного сборника.
Обнаруженные недавно фрагменты объемистого, судя по всему, литературного произведения дали пищу для новых попыток приписать авторство хотя бы части преданий не Псам, а мифическому Человеку. Однако пока не доказан сам факт существования Человека, вряд ли есть смысл связывать с ним упомянутую находку.
Особенно знаменательно — или странно, в зависимости от точки зрения, — то, что название (?) найденного произведения совпадает с названием одного из преданий представленного здесь цикла. Разумеется, само это слово лишено какого-либо смысла.
Естественно, все упирается в вопрос: жило ли вообще на свете такое существо — Человек? Поскольку на сегодняшний день нет положительных данных, будет разумнее исходить из того, что такого существа не было, что действующий в преданиях Человек — плод вымысла, фольклорный персонаж. Вполне возможно, что на заре культуры Псов возник образ Человека как родового божества, к которому Псы обращались за помощью и утешением.
В противовес такому трезвому взгляду кое-кто склонен видеть в Человеке настоящего бога, пришельца из некой таинственной страны или из другого измерения, который явился в наш мир, чтобы помогать нам, а затем вернулся туда, откуда пришел.
И, наконец, есть мнение, что Человек и Пес вместе вышли из животного царства, сотрудничали и дополняли друг друга в становлении единой культуры, но потом, в незапамятные времена, их пути разошлись. Многое в преданиях вызывает недоумение, но больше всего озадачивает благоговейное отношение к Человеку. Обыкновенному читателю трудно поверить, чтобы речь шла всего лишь о сказительском приеме. Перед нами нечто гораздо большее, нежели зыбкое почтение к родовому божеству; чутье подсказывает, что это благоговение коренится в ныне забытом веровании или ритуалах доисторической поры. Конечно, теперь трудно рассчитывать на то, что удастся решить хоть один из множества связанных с преданиями спорных вопросов. Итак, предания перед вами, можете читать их для развлечения, или как исторические свидетельства, или в поисках скрытого смысла. Но широкому читателю настоятельно советуем не принимать их слишком всерьез, иначе вам грозит полное замешательство, если не помешательство....
ЗАПОВЕДНИК ГОБЛИНОВ ( фрагмент )
( перевод Ирина Гавриловна Гурова )
 
Глава 5
В «Свинье и Свистке» было темно, шумно и чадно. Между тесно составленными столиками оставались лишь узенькие проходы. Мерцали дрожащие огоньки свечей. Низкий зал был заполнен разноголосым гулом, точно все посетители говорили разом, перебивая друг друга.
Максвелл прищурился, стараясь высмотреть свободный столик. Пожалуй, подумал он, им следовало бы пойти в другое место. Но ему хотелось поужинать именно тут, потому что этот кабачок был облюбован студентами и преподавателями его факультета и здесь он чувствовал себя как дома.
– Пожалуй, нам лучше пойти куда-нибудь еще, – сказал он, обернувшись к Кэрол Хэмптон.
– Сейчас к нам кто-нибудь подойдет и укажет столик, – ответила она. – Наверное, большой наплыв – официанты совсем сбились с ног… Сильвестр! Немедленно прекрати! Извините его, пожалуйста, – добавила она умоляюще, обращаясь к людям, сидевшим за столиком, возле которого они стояли. – Он такой невоспитанный! И совершенно не умеет вести себя за столом. Хватает все, что увидит…
Сильвестр облизывался с довольным видом.
– Пустяки, мисс, – сказал обездоленный бородач. – Я, собственно говоря, и не собирался его есть. Просто у меня привычка заказывать бифштексы.
– Пит! Пит Максвелл! – закричал кто-то в дальнем конце зала.
Прищурившись, Максвелл разглядел в полумраке, что ему машет руками какой-то человек, вскочивший из-за столика в углу. Он узнал его. Это был Алле-Оп, а рядом с ним маячила белая фигура Духа.
– Встретили друзей? – спросила Кэрол.
– Да. По-видимому, они приглашают нас за свой столик. Вы не возражаете?
– Это неандерталец? – спросила она.
– Вы его знаете?
– Видела несколько раз. Но мне хотелось бы с ним познакомиться. А рядом сидит Дух?
– Они неразлучны, – объяснил Максвелл.
– Ну так идемте же!
– Мы можем просто поздороваться, а потом отправиться куда-нибудь еще.
– Ни в коем случае! – воскликнула Кэрол. – По-моему, здесь очень интересно.
– Вы не бывали тут раньше?
– Не осмеливалась, – ответила она.
– Тогда следуйте за мной, – сказал он и начал медленно пробираться между столиками. Девушка и тигренок шли за ним по пятам.
Алле-Оп выскочил навстречу Максвеллу, бурно заключил его в объятия, потом взял за плечи, отодвинул и начал всматриваться ему в лицо.
– Ты в самом деле старина Пит? – спросил он. – Ты нас не морочишь?
– Да, я Пит, – ответил Максвелл. – А кем еще я могу быть, по-твоему?
– В таком случае, – сказал Оп, – кого мы хоронили три недели назад, в четверг? И я, и Дух, оба были там. И ты нам должен двадцать монет – ровно столько стоил венок, который мы прислали.
– Давайте сядем, – предложил Максвелл.
– Опасаешься скандала? – осведомился Оп. – Но ведь это место для скандалов и создано: каждый час по расписанию завязываются кулачные бои, а в промежутках кто-нибудь влезает на стол и разражается речью.
– Оп, – сказал Максвелл, – со мной дама, так что ты укротись и оцивилизуйся. Мисс Кэрол Хэмптон, эта стоеросовая дубина зовется Алле-Оп.
– Счастлив познакомиться с вами, мисс Хэмптон, – сказал Алле-Оп. – Но кого я вижу! Саблезубый тигр, с места мне не сойти! Помнится, был случай, когда я в буран укрылся в пещере, где уже сидела такая вот киска, а при мне никакого оружия, кроме тупого кремневого ножа. Понимаете, палица у меня сломалась, когда я повстречал медведя, и…
– Доскажешь как-нибудь в другой раз, – перебил Максвелл. – Может быть, мы все-таки сядем? Нам очень хочется есть и вовсе не хочется, чтобы нас вышвырнули отсюда.
– Пит, – сказал Алле-Оп, – быть вышвырнутым из этой забегаловки – весьма большая честь. Ты можешь считать свое общественное положение упроченным только после того, как тебя вышвырнут отсюда.
Однако, продолжая ворчать себе под нос, он все-таки направился к своему столику и галантно подвинул стул Кэрол. Сильвестр устроился между ней и Максвеллом, положил подбородок на стол и недоброжелательно уставился на Алле-Опа.
– Этой киске я не нравлюсь, – объявил Оп. – Возможно, она знает, сколько ее предков я поистреблял в добром старом каменном веке.
– Сильвестр всего лишь биомех, – объяснила Кэрол, – и ничего знать не может.
– Ни за что не поверю, – сказал Оп. – Эта животина – никакой не биомех. У него в глазах самая что ни на есть типичная саблезубая подлость.
– Пожалуйста, Оп, уймись на минутку, – прервал его Максвелл. – Мисс Хэмптон, позвольте представить вам Духа, моего старого друга.
– Мне очень приятно познакомиться с вами, мистер Дух, – сказала Кэрол.
– Только не «мистер», а просто Дух, – поправил тот. – Я ведь дух, и больше ничего. И самое ужасное заключается в том, что я не знаю, чей я, собственно, дух. Очень рад познакомиться с вами. Так уютно сидеть за столиком вчетвером. В цифре «четыре» есть что-то милое и уравновешенное.
– Ну, – объявил Оп, – теперь, когда мы перезнакомились, давайте перейдем к делу. Выпьем! Ужасно противно пить в одиночку. Конечно, я люблю Духа за многие его превосходные качества, но не перевариваю непьющих.
– Ты же знаешь, что я не могу пить, – вздохнул Дух. – И есть не могу. И курить. Возможности духов весьма и весьма ограниченны, но мне хотелось бы, чтобы ты перестал указывать на это всем, с кем мы знакомимся.
Оп повернулся к Кэрол:
– Вы, кажется, удивлены, что варвар-неандерталец способен изъясняться так красноречиво и свободно, как я?
– Не удивлена, а потрясена, – поправила Кэрол.
– Оп, – сообщил ей Максвелл, – за последние двадцать лет вобрал в себя такое количество знаний, какое обыкновенному человеку и не снилось. Начал с программы детского сада в буквальном смысле слова, а сейчас работает над докторской диссертацией. А главное, он и дальше собирается продолжать в том же духе. Его можно назвать одним из самых выдающихся наших студентов.
Оп поднял руку и замахал официанту.
– Сюда! – крикнул он. – Здесь есть люди, которые хотели бы облагодетельствовать вас заказом. Все они умирают от жажды.
– Больше всего меня в нем восхищает, – заметил Дух, – его застенчивость и скромность.
– Я продолжаю учиться, – сказал Оп, – не столько из стремления к знаниям, сколько ради удовольствия наблюдать ошарашенное выражение на лицах педантов преподавателей и дураков студентов. Впрочем, – повернулся он к Максвеллу, – я отнюдь не утверждаю, что все преподаватели – обязательно педанты.
– Спасибо! – сказал Максвелл.
– Есть люди, – продолжал Оп, – которые, по-видимому, убеждены, что Homo sapiens neanderthalensis – глупая скотина, и ничего больше. Ведь что ни говори, а он вымер, он не смог выдержать борьбы за существование, в чем усматривается прямое доказательство его безнадежной второсортности. Боюсь, я и дальше буду посвящать мою жизнь опровержению…
Рядом с Опом возник официант.
– А, это опять вы! – сказал он. – Можно было сразу догадаться, как только вы принялись на меня орать. Вы невоспитанны, Оп.
– С нами тут сидит человек, – сообщил ему Оп, пропуская мимо ушей оскорбительное утверждение, – который вернулся из страны теней. По-моему, достойнее всего будет отпраздновать его воскресение дружеской вакханалией.
– Насколько я понял, вы хотели бы чего-нибудь выпить?
– Так почему же вы сразу не принесли бутылку хорошего пойла, ведерко льда и четыре… нет, три рюмки? – осведомился Оп. – Дух, знаете ли, не пьет.
– Я знаю, – сказал официант.
– То есть если мисс Хэмптон не предпочитает какую-нибудь модную болтушку, – уточнил Оп.
– Кто я такая, чтобы вставлять палки в колеса? – спросила Кэрол. – Что пьете вы?
– Кукурузное виски, – ответил Оп. – Наш с Питом вкус в этом отношении ниже всякой критики.
– Ну так кукурузное виски, – решила Кэрол.
– Насколько я понял, – сказал официант, – когда я приволоку сюда бутылку, у вас будет чем за нее заплатить. Я помню, как однажды…
– Если я обману ваши ожидания, – объявил Оп, – мы обратимся к старине Питу.
– К Питу? – переспросил официант и, посмотрев на Максвелла, воскликнул: – Профессор! А я слышал, что вы…
– Я вам уже битый час об этом толкую, – перебил Оп. – Потому-то мы и празднуем. Он восстал из гроба.
– Но я не понимаю…
– И незачем, – сказал Оп. – Несите-ка выпивку, больше от вас ничего не требуется.
Официант убежал.
– А теперь, – сказал Дух, обращаясь к Максвеллу, – пожалуйста, объясните нам, что вы такое. По-видимому, вы не дух, или же процесс их изготовления значительно улучшился с той поры, когда человек, которого представляю я, сбросил бренную оболочку.
– Насколько можно судить, – начал Максвелл, – перед вами результат раздвоения личности. Один из меня, насколько я понял, стал жертвой несчастного случая и умер.
– Но это же невозможно! – возразила Кэрол. – Психическое раздвоение личности – это понятно, но чтобы физически…
– Ни на земле, ни в небесах нет ничего невозможного, – объявил Дух.
– Цитатка-то заезженная! – заметил Оп. – И к тому же ты ее переврал.
Он принялся энергично скрести короткими пальцами волосатую грудь.
– Не глядите на меня с таким ужасом, – сказал он Кэрол. – Зуд, и больше ничего. Я дитя природы и потому чешусь. Но я отнюдь не наг. На мне надеты шорты.
– Его выучили ходить на двух ногах, – заметил Максвелл, – но только-только.
– Вернемся к раздвоению вашей личности, – сказала Кэрол. – Не могли бы вы объяснить нам, что, собственно, произошло?
– Я отправился на одну из планет системы Енотовой Шкуры, и в пути моя волновая схема каким-то образом сдублировалась, так что я прибыл одновременно в два разных места.
– Вы хотите сказать, что возникло два Питера Максвелла?
– Вот именно.
– На твоем месте, – сказал Оп, – я подал бы на них в суд. Этим транспортникам даже убийство с рук сойдет! Ты можешь вытрясти из них хорошее возмещение. Вызовешь свидетелями меня и Духа. Мы ведь были на твоих похоронах! И вообще, – добавил он, – нам с Духом тоже следует предъявить иск. За причинение морального ущерба. Наш лучший друг лежит в гробу бледный и неподвижный, а мы совсем убиты горем.
– Нет, правда, мы очень горевали, – сказал Дух.
– Я знаю, – ответил Максвелл.
– Послушайте, – сказала Кэрол. – По-моему, вы все трое относитесь к случившемуся как-то слишком уж легкомысленно. Один из трех друзей…
– Чего вы от нас хотите? – осведомился Оп. – Чтобы мы запели «Аллилуйя»? Или таращили глаза, дивясь неслыханному чуду? Мы потеряли приятеля, а теперь он вернулся…
– Но ведь их было двое, и один…
– Для нас он всегда был один, – сказал Оп. – И пожалуй, так лучше. Нетрудно представить, какие недоразумения возникли бы, если бы его было двое.
Кэрол повернулась к Максвеллу:
– А что скажете вы?
Он покачал головой:
– Я начну всерьез думать об этом только дня через два. А пока, наверное, я просто не могу. По правде говоря, при одной мысли об этом меня охватывает какое-то оцепенение. Но сейчас я сижу здесь с хорошенькой девушкой, с двумя старыми друзьями и большим симпатичнейшим котиком и знаю, что нам предстоит разделаться с бутылкой виски, а потом хорошенько поужинать.
Он весело ей улыбнулся. Кэрол пожала плечами.
– Таких сумасшедших я еще не видела, – сказала она. – И знаете, мне это нравится.
– Мне тоже, – объявил Оп. – Что ни говорите, а эта ваша цивилизация куда приятнее давних эпох. В моей жизни не было дня счастливей того, когда экспедиция из Института времени утащила меня сюда как раз в тот момент, когда несколько моих любящих соплеменников решили подзакусить мною. Впрочем, у меня к ним нет никаких претензий. Зима выдалась долгая и суровая, снег был очень глубоким, и дичь совсем исчезла. К тому же кое-кто из племени имел на меня зуб – и не без оснований, не буду вас обманывать. Меня уже собирались тюкнуть по затылку и, так сказать, бросить в общий котел…
– Каннибализм! – с ужасом произнесла Кэрол.
– Естественно, – утешил ее Оп. – В те безыскусные первобытные деньки в подобной ситуации не было ничего особенного. Но, разумеется, вам этого не понять. Ведь вы ни разу не испытали настоящего голода, верно? Такого, чтобы кишки сводило, чтобы совсем иссохнуть… – Он умолк и обвел глазами зал. – Наиболее утешительный аспект этой культуры, – продолжал он, – заключается в изобилии пищи. В старину у нас была чересполосица: ухлопаем мастодонта и едим, пока нас не начнет рвать, после чего опять едим и…
– На мой взгляд, – предостерегающе сказал Дух, – эта тема не слишком подходит для разговора за столом.
Оп поглядел на Кэрол.
– Во всяком случае, вы должны признать, – объявил он, – что я прямодушен. Когда я имею в виду рвоту, я так и говорю: «нас рвало», а не «мы срыгивали».
Подошел официант и почти швырнул на стол бутылку и ведерко со льдом.
– Горячее сейчас закажете? – спросил он.
– Мы еще не решили, будем ли мы питаться в этой подозрительной харчевне. Одно дело тут нализаться, и совсем другое…
– В таком случае, сэр… – Официант положил перед ними счет.
Оп порылся в карманах и вытащил деньги. Максвелл придвинул бутылку и ведерко поближе и начал раскладывать лед в рюмки.
– Но мы поужинаем тут? – спросила Кэрол. – Если Сильвестр не получит бифштекса, который вы ему обещали, я ничего не гарантирую. И ведь как терпеливо и благонравно он ведет себя, несмотря на все эти аппетитные запахи!
– Ведь он уже скушал один бифштекс! – напомнил Максвелл. – Сколько еще он способен их сожрать?
– Неограниченное количество, – ответил Оп. – В старину такое чудовище в один присест уминало лося. Я вам когда-нибудь рассказывал…
– Думаю, что да, – поспешно сказал Дух.
– Но бифштекс был пережаренный! – запротестовала Кэрол. – А он любит их с кровью. И к тому же совсем крохотный!
– Оп, – попросил Максвелл, – верни официанта. У тебя отлично получается. Твой голос словно создан для этого.
Оп взмахнул могучей рукой и взревел. Потом подождал немного и снова взревел, но опять безрезультатно.
– Он меня игнорирует, – проворчал Оп. – А может быть, это вовсе и не наш официант. Я их, макак, не различаю. Они для меня все на одно лицо.
– Не нравится мне сегодняшняя публика, – сказал Дух. – Я посматриваю по сторонам. Что-то назревает.
– А чем они плохи? – спросил Максвелл.
– Слишком много слизняков из английской литературы. Обычно они сюда не заходят. Завсегдатаи здесь временщики и сверхъестественники.
– Ты думаешь, из-за Шекспира?
– Возможно, – согласился Дух.
Максвелл передал рюмку Кэрол, а другую подвинул через стол Опу.
– Как-то неудобно, что вы остаетесь ни при чем, – сказала Кэрол, обращаясь к Духу. – Ну понюхайте хотя бы!
– Пусть вас это не тревожит, – вмешался Оп. – Этот субъект напивается до розовых слонов одним лунным светом. Он может танцевать на радуге. У него перед вами масса преимуществ. Например, он бессмертен. Духа ведь ничем не убьешь.
– Ну, не знаю, – сказал Дух.
– Я не понимаю одного… – сказала Кэрол. – Вы не рассердитесь?
– Пожалуйста, не стесняйтесь!
– Вы сказали, что не знаете, чей вы дух. Вы пошутили или это правда?
– Это правда, – ответил Дух. – И поверьте, весьма неприятная. Я чувствую себя крайне неловко. Но что поделаешь – забыл! Из Англии – это я, во всяком случае, знаю твердо. Но фамилию вспомнить никак не могу. У меня есть подозрение, что и остальные духи…
– У нас тут нет других духов, – сказал Максвелл. – Контакты с духами, беседы, интервью – это сколько угодно, но ни один дух, кроме тебя, не захотел жить среди нас. Почему ты это сделал, Дух? Пришел к нам, я имею в виду.
– Он прирожденный аферист, – заметил Оп. – Всегда высматривает, где чем можно поживиться.
– Ну, положим! – возразил Максвелл. – Что, собственно, мы можем дать духу?
– Вы даете мне, – сказал Дух, – ощущение реальности.
– Какова бы ни была причина, я очень рад, что ты пришел к нам, – сказал Максвелл.
– Вы трое – уже давние друзья, – задумчиво произнесла Кэрол.
– И вас это удивляет? – спросил Оп.
– Да, пожалуй… Я сама не очень понимаю, что, собственно, имела в виду.
В противоположном конце зала послышалась какая-то возня. Кэрол и Максвелл обернулись на шум, но не смогли разобрать, что там происходит.
Внезапно на один из столиков вспрыгнул человек и запел:
Билл Шекспир, хороший малый,
Зря бумаги не марал,
Не давал проходу юбкам,
Громко песенки орал…
Раздались возмущенные вопли и свист. Кто-то бросил чем-то в певца, но промахнулся. Часть посетителей подхватила песню:
Билл Шекспир, хороший малый,
Зря бумаги не марал…
Какой-то могучий бас оглушительно взревел:
– К черту Билла Шекспира!
И зал словно взорвался. На пол полетели стулья, люди вскакивали на столы, пронзительно вопили, сталкивали и стаскивали друг друга вниз. Замелькали кулаки. В воздух взвились различные предметы.
Максвелл вскочил и толкнул Кэрол себе за спину. Оп с оглушительным боевым кличем перепрыгнул через стол и опрокинул ногой ведерко. Ледяные кубики разлетелись во все стороны.
– Я посбиваю их как кегли, – крикнул он Максвеллу, – а ты знай оттаскивай!
Максвелл заметил кулак, взметнувшийся у него над ухом, увернулся и нанес удар в пустоту, примерно в том направлении, откуда появился кулак. Над его плечом промелькнула ручища Опа, завершавшаяся могучим кулаком, который врезался в чью-то физиономию, и кто-то покатился по полу за их столиком.
В затылок Максвелла угодил какой-то тяжелый предмет, летевший со значительной скоростью, и он свалился. Вокруг топталось множество ног. Кто-то наступил ему на руку. Кто-то упал на него. Где-то высоко раздавались дикие завывания Опа.
Максвелл извернулся, сбросил упавшее на него тело и, пошатываясь, поднялся с пола. В его локоть впились сильные пальцы.
– Давай-ка выбираться отсюда, – сказал Оп. – Это может скверно кончиться.
Кэрол откинулась назад, обеими руками едва удерживая за голову Сильвестра. Тигренок стоял на задних лапах, молотя передними по воздуху. Он утробно рычал, и его длинные клыки поблескивали в полутьме.
– Если мы сейчас же не вытащим его отсюда, – сказал Оп, – котик сам раздобудет себе бифштекс.
Он стремительно нагнулся, схватил тигренка поперек живота, поднял и прижал к груди.
– Позаботься о девушке! – скомандовал Оп. – Тут где-то есть другой выход. И не забудь бутылку! Она нам еще понадобится.
Максвелл взял бутылку за горлышко.
Духа нигде не было видно.
И ещё:
- Джон С Макгинли, любимый актёр Оливера Стоуна, а так же "доктор Кокс" из "Клиники";
- Танака Коити, единственный в мире нобелевский лауреат без научной степени, предмет незатихающих холиваров.