34. 3-6: §3. Сидоров". §4. "Грехов". §5."Гомик". §6. "Другие сотрудники ОблСЭС". Глава тридцать четвёртая: «Свердловская ОблСЭС». Из книги "Миссия: "Вспомнить Всё!"

Глава тридцать четвёртая «Свердловская ОблСЭС»
 
 
 
 
§3. "Сидоров"
 
 
Кассир.
Так и напрашивается на язык это слово-приставка из бессмертного выступления Аркадия Райкина.
У всех на слуху также выражение «выпорю, как сидорову козу».
Сидоров — третья по счёту фамилия, которую приводят в качестве самых распространённых: «Иванов, Петров, Сидоров».
 
Эти ассоциации пришли мне на ум, когда я впервые познакомился с Сергеем Сидоровым.
Уникальный специалист экстра-класса, обладающий энцикопедическими знаниями в области коммунальной гигиены и великолепной памятью от природы!
Санитарный врач от Бога, я бы сказал.
 
Я обожал Сидорова за умение мгновенно ответить на мой любой вопрос по проблемам коммунальной гигиены.
Причём отвечал он чётко, как робот, с указанием названия санитарных правил, их номера, соответствующего раздела и параграфа.
Он зачастую просто диктовал мне страницу с указанием размещения абзаца!
 
«Ну что, Павел, взял санитарные правила? А теперь открой их на странице такой-то третий абзац сверху. Нашёл? Ну вот тебе ответ на твой вопрос...» — так, примерно, выглядели со стороны наши с ним телефонные разговоры.
 
Все мои заключения по экспертизе проектов строительства по установленным правилам в виде вторых экземпляров (первые вручались проектантам и строителям) поступали в соответствующий отдел ОблСЭС.
Попадали они и на стол Сидорова.
 
Примерно через год моей работы Сидоров, получив очередное заключение за подписью Смородина, ворвался в кабинет главного врача и радостно провозгласил: «Посмотрите, какие заключения пишет Смородин! Это первоклассный специалист! Теперь можно полностью поручить ему рассмотрение всех проектов, касающихся Ивделя!»
(Существовали жёсткие ограничения, позволяющие главным врачам районов рассматривать только проекты мелких объектов
Проекты крупных направлялись на рассмотрение специалистов исключительно областной санэпидстанции).
 
Таким образом, мне было предоставлено эксклюзивное право давать заключения по всем объектам, строительство которых планировалось в Ивдельском районе, в том числе по проектам международного значения, таким как комплексы газопровода.
 
Ивдель, в отличие от Чемалтдинова, он навещал чрезвычайно редко.
Зачем трястись 12 часов в железнодорожном вагоне?
Долго и муторно.
Поэтому за все девять лет моей работы в Ивделе он приезжал ко мне лишь несколько раз.
 
Свои поездки в столь отдалённое место он обставлял требованиями богатого приёма и щедрого угощения…
Проработав со мной некоторые неотложные вопросы, он спешил к «золотарям», старым его друзьям.
Так называли в народе работников золотых приисков.
Золотари являлись самыми обеспеченными работниками в Свердловской области.
Зарплата рядового рабочего на приисках составляла не менее 1200 рублей (при типичном окладе врача в 110).
 
…Там Сидорова тепло принимали, откармливали и упаивали до безобразия в служебной финской гостинице.
Сидоров однажды проснулся в гостиничном санузле в обнимку с унитазом, в который накануне ночью он изрядно поблевал…
 
От меня ему практически нечего было взять.
Кроме разве что клюквы, в изобилии плодящейся на ивдельских болотах, пары пачек цейлонского чая и двух банок бразильского кофе, которые я ему презентовал после внезапного посещения заведующей магазина «Юбилейный» по его требовательному настоянию.
Этот подарочный набор Сидорову был для меня строго обязательным.
 
К сожалению, «жадность фраера сгубила».
В начале девяностых главный врач области Б.И.Никонов, преемник Ощепковой, выступал на совещании в Свердловском облисполкоме с вопросом, посвящённым экологическому состоянию области.
Там он приводил примеры безнаказанной вырубки ценных пород деревьев в охраняемых государством заказниках и заповедниках.
Когда он закончил свой доклад, в его адрес посыпались различные вопросы, среди которых один стал очень неожиданным и чрезвычайно неприятным для Никонова…
 
Его обвинили в неискренности и ханжестве.
«Как Вы можете говорить о незаконной вырубке охраняемых лесов, если ваши должностные лица в первую очередь потворствуют этим вырубкам?» — задали Никонову с места болезненный вопрос, показавшийся ему грубой ложью и наглой клеветой.
«О чём речь?» — взволнованно поинтересовался главный санитарный врач области.
 
И тут ему рассказали, что за участок под личную дачу Сидоров подписал проект вырубки нескольких тысяч га заповедного леса ценных лиственных пород.
Деревья там имели возраст свыше пятидесяти лет!
 
Взбешённый Никонов примчался в ОблСЭС, вызвал Сидорова, предъявил убедительные доказательства его вины и предложил тут же написать заявление об уходе с поста заведующего.
Сидорову не оставалось ничего, как выполнить все требования своего начальника…
 
Когда я потом приезжал в ОблСЭС и приходил в кабинет отдела коммунальной гигиены, то встречал грустного Сидорова с навсегда потухшими глазами…
Говорил он мало и неохотно.
Но для меня делал редкое исключение, чтобы сходить в курилку для беседы длиной на пару сигарет.
 
В 1992 году, когда с продуктами наступил напряг, а я к тому времени уже навсегда покинул Ивдель, он отыскал мой горьковский адрес и написал мне письмо с предложением совместного сотрудничества в вопросе поставок продуктов питания в Горький.
Я не ответил ему, понимая, что предприниматель из меня выйдет хреновый.
 
 
 
 
§4. "Грехов"
 
 
Врачом в отделе гигиены питания Свердловской областной санэпидстанции работал Грехов.
Его назначили куратором Ивделя, то есть лицом, ответственным за координацию работы с Ивдельской СЭС всех отделов ОблСЭС.
Ему было вменено в обязанности обеспечивать обучение главного врача Ивделя практическим навыкам.
 
Грехов представлял из себя человека простого, естественного, добродушного, без предрассудков и формализма.
Официоз, педантичность и крючкотворство он терпеть не мог!
 
При этом он был неисправимым пьяницей.
Грехов в командировке «позволял себе» расслабиться, принять на грудь энную дозу.
Доза чаще всего получалась запредельной.
 
Не было ни одной его командировки в Ивдель, чтобы я не «загружал» его в поезд «еле тёпленьким».
Хорошо, что расписание поезда «Приобье – Свердловск», следующего мимо Ивделя, позволяло Грехову уснуть поздно вечером в Ивделе и проснуться часов в 10 утра в Свердловске.
Таким образом на работе он появлялся в сильно помятом, но всё же относительно трезвом виде.
 
Грехов плевал на условности.
Требования, предъявляемые ему непосредственным начальством, он отвергал.
Он гордился тем, что за долгие годы работы не наложил ни одного штрафа.
Об этом он постоянно напоминал мне при совместном посещении ивдельских объектов общественного питания.
 
В очередной раз он, будучи председателем комиссии, направленной в Ивдель для оказания практической и теоретической помощи молодому главному врачу, так «нажрался» в Пелымской столовке, что коллеги по работе еле дотащили его волоком до поезда.
 
Им было невероятно стыдно передо мной, наблюдавшим эту сцену.
…Уезжая в Свердловск, они покаянно просили у меня прощения за то, что Грехов сорвал мероприятие по совместному обследованию объектов и опозорил меня перед персоналом Пелымской столовой, на глазах которого он довёл себя до свинского состояния.
 
Заведующая столовой, бывшая любовница моего предшественника, сочла необходимым выставить пару бутылок водки на обеденный стол, желая угодить солидной комиссии «из области».
Все скромно опрокинули по паре рюмок, а Грехов увлёкся любимым делом…
 
Мы не заметили, как он сполз со стула.
Да много ему, хроническому алкоголику, и не нужно.
После каждой опрокинутой рюмки Грехов грозно посматривал в сторону заведующей столовой, грозил ей указательным пальцем и приговаривал : «Вы тут у меня смотрите, не балуйте, а то я вас тут…».
Затем он рыгал и наливал следующую рюмку.
Затем невербальные и вербальные «обозначения» средств общения повторялись, как по кругу…
 
Грехов с большой любовью относился ко мне.
На годовом отчёте, почти не проверяя, он подписывал мне таблицы, за приём которых отвечал лично.
Думаю, что до пенсии он всё же доработал, испытывая бесконечное терпение заведующих отделами гигиены питания и организационно-методического, а также главного врача ОблСЭС…
 
 
 
 
§5. "Гомик"
 
 
С первых дней моей работы в Ивделе меня дико возлюбил врач паразитологического отдела Свердловской ОблСЭС.
Звали его Алексей.
Про себя я прозвал его «Лесенька-Лесюнчик».
 
Меня он называл не иначе, как «Пашенька», либо, на фоне особого прилива нежности, — «Павлушенька».
Обладал он, как водится среди прирождённых, а не искусственно выращенных гомиков, женоподобными чертами.
 
Круглое лицо на большой коротко стриженной голове с носом-пятачком, как у свиньи, и капризными флиртующими бесцветными губками «бантиком»; короткая широкая шея, багровеющая от волнения; белая, почти прозрачная, как у женщины, кожа с отвратительными рыжими, цвета мочи, веснушками; короткие, кривые безволосые ноги; большой упитанный живот, как у беременной на пятом месяце; выхоленные нежные и мягкие ручки с исключительно чистыми розоватыми аккуратными заботливо ухоженными длинными, как у дам, ногтями под маникюром; тонкий голосок дамского тембра, на самых низких нотах переходящий в мужской тенор; велеречивость, томные вздохи и ахи восхищения и прочая манерность, свойственная избалованным мужским вниманием сукам — такую, далеко неполную, характеристику я бы дал «Лесеньке».
 
Под надуманным предлогом борьбы с описторхозом, заполонившим рыбные реки и печёнки ивдельчан и ивдельчанок, а также с другими паразитарными заболеваниями Лесюнчик стал самым частым гостем в Ивдельской СЭС в первые два года моей работы…
 
В первую свою командировку он напросился ночевать в мою холостяцкую квартиру.
«Жалко тратить командировочные на гостиницу» — объяснил он мне.
 
Я уложил его на кровать, а сам улёгся на раскладушке.
…Ночью Лесюнчик подполз ко мне на коленях, алкая «мужской любви».
Будучи пассивным педиком, он умолял меня трахнуть его в зад!
 
При этом он выпячивал свою толстую жопу в полупрозрачных трусиках и вертел ею, как похотливая порочная сука.
Он готов был унижаться до бесконечности, страстно желая меня…
 
Я, насколько мог, старался сдержанно отвергнуть его настойчивые просьбы, выражая своё крайнее недоумение.
Несмотря на редкую нестандартность ситуации, меня нисколько не напугали его мерзкие просьбы: слишком по-рабски подобострастно и в то же время жалко он выглядел.
Он хотел видеть во мне хозяина, бесцеремонно распоряжающегося его безвольным подчинённым телом, изнемогающим от стремления стать половой мягкой игрушкой в руках красивого уверенного в себе парня.
 
«Делай со мной всё что хочешь!» — вопила его поза.
Я с твёрдой, стальной интонацией в голосе успокоил ночного пришельца, однозначно показав ему на отсутствие склонности к бисексуальности.
Он отвял.
 
Я так понял позднее, что он отнёс мою ответную реакцию на счёт скромного кокетства.
 
В гости на ночёвку я больше его не приглашал, ссылаясь на договорённость с гостиницей, которая не любит отменять бронь.
 
Однажды я посетил его номер.
К вечеру, несмотря на его относительно трезвый вид, у окна в его номере стояла батарея опустошённых бутылок.
Литра четыре, думаю, он успевал выпить за день!
При этом язык его не заплетался, он держал равновесие при ходьбе, разве что голос имел несколько другой окрас тональности.
 
Попыток приставать на этот раз он не делал, но был чрезвычайно отзывчив и беспредельно ласков со мной.
 
Однажды он, зная мои проблемы с устройством в вечно занятые свердловские гостиницы, пригласил меня к себе.
Дома была его учтивая и вежливая мама, поэтому Лесенька не приходил ко мне ночью, требуя совокупления.
Надеюсь, что мать не знала о нетрадиционной сексуальной ориентации своего сыночка.
 
Интересно было понаблюдать на Лесюнчиком, когда он заходил в мой кабинет со словами: «Пашенька, а я не забыл привезти тебе подарочек!». Он водружал на стол свой огромный толстый рыжий портфель и начинал поочерёдно вынимать из него все детали содержимого.
Как бы нечаянно.
Как бы в поиске того самого подарочка, появления которого из гомосексуальных недр я должен с нетерпением ожидать.
 
«…Так-так-так…Сейчас-сейчас…» — деловито приговаривал Лесюнчик, вынимая сначала женские колготки, потом презервативы, потом многохвостую мягкую плёточку, потом анальный вибратор или фаллоимитатор и далее прочую голубую атрибутику.
 
Единственно, что меня пугало в тот момент, так это внезапное появление в моём кабинете кого-либо из сотрудников, могущих неправильно меня понять, увидев всю эту груду пидарасовских причиндалов…
 
Я сохранял учтивость и терпеливо ждал, когда Лесенька доберётся, наконец, до дна своего глубокого, как его же анал, портфеля.
Время подарочка рано или поздно наступало.
Он торжественно вручал мне его.
 
Не подумайте, его подарок никогда не был связан с вышеперечисленными предметами.
Поэтому я с благодарностью его принимал, отмечая что врач по паразитологии единственный из всех врачей ОблСЭС, который вместо нещадной проверки моей работы по своему разделу преподносит сувенир на память.
Я действительно был искренне благодарен Алексею за неусыпное внимание в лучшем смысле этого понятия!
 
Через два года, когда Лесюнчик совершенно отчаялся включить меня в редкие ряды Свердловских гомиков, и перестал оформлять командировки в столь далёкий край в поисках сексуальных приключений, я нечаянно увидел его выходящим из магазина «Юбилейный», что в двух шагах от моего дома.
Странно…
В моей конторе командировку он не отмечал…
О приезде не предупреждал, как это всегда было ранее.
Вообще не звонил о своём предполагаемом появлении в Ивделе!
 
Он шёл в компании с высоким бравым красавцем, внешне похожем на «мачо», борода которого в точности соответствовала моей.
«Неужели такие мужики предпочитают Лесюньчиков?» — с ужасом подумал я, проходя мимо и делая вид, что не замечаю «счастливую влюблённую
парочку».
 
С другой стороны, зачем переться в такую глушь за 650 километров от Свердловска для гомосексуального перепихона?
Или для Лесюнчика особую роль для полноты ощущений играют ассоциативные воспоминания?
 
 
 
 
§6. "Другие сотрудники ОблСЭС"
 
 
Заместителем главного врача, т. е. Ощепковой, по санитарным вопросам был Гурвич.
Рослый красавец с интеллигентной внешностью.
Сложнейшие вопросы решал с лёгкостью и улыбкой.
Ко мне проявлял снисходительность.
 
Однажды, на сдаче годового отчёта, когда я долго и безуспешно терял время на ожидание Чемалтдинова, а время поджимало (через десять минут начиналось традиционное итоговое совещание в кабинете главного врача), я обратился к нему с просьбой принять у меня годовой отчёт по гигиене труда.
«А где Чемалтдинов?» — спросил бесподобный Гурвич.
«Не знаю, полчаса жду, а его всё нет» — оправдывался я.
«Ну ладно, давай. Где там твои бумаги?»
 
 
Заведующим эпидотделом являлся Масленцев.
Пожилой, широкоплечий, опытный сотрудник Областной СЭС.
 
Никогда ничем не задел меня.
Его отличало добросердечие.
 
Последние перед пенсией годы перешёл на работу в Областной комитет Красного Креста председателем.
Там мы тоже душевно с ним общались.
 
Масленцева, кстати, хорошо знал главный врач Кстовской СЭС Рябинин.
Об этом мне Сам Рябинин и рассказал, когда я уже работал в Нижегородской области.
По-моему, они или учились вместе в мединституте или были знакомы со студенческих времён.
 
 
Так как куратором Ивделя считался Грехов, врач отдела гигиены питания, то этот отдел я навещал чаще других.
Заведующей отделом гигиены питания была пожилая (ближе к шестидесяти годам), простая, без выпендрёжа женщина.
 
Цербер Кальченко в последние годы стала фактически выживать её с насиженного места, устраивать провокации и организовывать подлые интриги. В одну из интриг против пенсионерки Кальченко попыталась включить и меня, сославшись на то, что я, якобы, очень плохо отозвался о заведующей ОГП.
(А в подтексте этого отзыва содержалось моё, якобы, желание занять её место).
 
На очередном совещании главных врачей Свердловской области заведующая отделом гигиены питания отыскала меня и спросила об этом.
Я возмутился клеветой и успокоил бедную расстроенную женщину, что не имею к надуманному дурному отзыву о ней никакого отношения.
Та всё поняла.
Тем не менее вскоре она написала заявление об увольнении по собственному желанию.