Сумерки. Час, когда сетчатка переходит с колбочек на палочки: комната теряет спектр, остывая до монохромного чертежа.

Снимал книги с верхней полки.

 

Из глубины тканевого переплета выпал узкий бумажный обрезок — полоска советской миллиметровки, пожелтевшей по волокнам среза. На ней мягким карандашом записан шестизначный номер. Без инициалов. Торопливый, угловатый почерк с резким наклоном влево.

 

Номер из времени, когда этот город еще целиком умещался в шесть цифр.

 

Рассудок по инерции пытается выстроить привычную оборону: графит химически инертен, гексагональная решетка углерода не разрушается ультрафиолетом, в отличие от анилиновых красителей. Этот серый след переживет кирпичную кладку дома, в котором я сижу. С точки зрения минералогии — образцовое торжество неорганического покоя.

 

Я знаю, чья рука держала карандаш. Но между этой страницей и человеком пролегла пустота такой плотности, что в ней не распространяется даже акустическое эхо.

 

Нейрофизиология лишена сантиментов: память не хранит неизменный слепок прошлого. Каждый акт воспоминания разрушает энграмму, кодируя ее заново поверх предыдущей вспышки синапсов. Мы не помним живой голос — мы лишь пересказываем самим себе собственный вчерашний пересказ. Слух о слухе. За тридцать лет от живого тембра не остается ничего: ты тоскуешь уже не по ушедшему, а по вырожденной мутации собственных нервных клеток.

 

Я всю жизнь учился называть вещи своими именами. Я собирал слова, оттачивал синтаксис, наивно полагая, будто точная форма способна служить волнорезом против небытия.

 

Но перед полоской бумаги, исчерканной тем, кто давно распался на минеральные соли, весь этот речевой аппарат оказывается бессилен, как микрометр, которым пытаются измерить плотность дыма.

 

На улице с гулом вспыхивают натриевые фонари, заливая подоконник мутным техническим светом.

 

Вкладываю миллиметровку обратно в переплет. Закрываю книгу.

 

Остаюсь в кресле и слушаю, как в тишине остывает дом.