Московские брюзжания

В последнее время часто хожу пешком по центру Москвы. Так вот об аллюзиях. В литературе есть такой штамп. Герой возвращается на место каких-либо событий своего прошлого и с щемящим смешанным чувством — обязательно должно быть смешанное щемящее чувство— осматривает то, что стало с милым его сердцу уголком. Ну или не милым, а ужасным, но оставившим неизгладимый след в судьбе и воспоминаниях. И замечает буквально на всём следы — или едва уловимые или, напротив, непоправимые — тления, разрушения, увядания и прочих атрибутов старения. Читая, воспринимаешь это, как должное. Однако, мысленно расположив в хронологическом порядке даты смерти писателя и собственного рождения, поражаешься осознанию того, что родился в мир, кем-то уже отрефлексированный, как ветхий. Прогнивший. Провонявший потом и испражнениями предшествующих поколений, если угодно. Ты был новым, а мир уже был поддержанным. Вроде многократно описанной (понимайте, как хотите) колыбели твоего брата, доставшейся тебе в наследство по скупости родителей. Сентиментальные детские воспоминания о корабликах в весенних ручьях, как в фильме "Вариант Омега", лишь предсмертная декорация в глазах какого-нибудь старого пердуна. Весёлые трещинки на домах, в которых ты видел в детстве очертания выдуманных персонажей, не более, чем признаки износа ветхого жилья; волшебный непредсказуемый рельеф дорожного покрытия арбатских переулков — следствие вечно плохо работающих коммунальных служб. Очень отрезвляет, прям дзен-буддистское есть в этом что-то. Элегическому пафосу размышлений старого дурака о мировой энтропии хочется мстительно противопоставить картины будущего, ставшего настоящим, закатанным в тротуарную плитку. Где нет места не то, что подобным размышлениям, но даже мемориальной доске с датами рождения и смерти.

Проголосовали